Евгения Аксентьева – Серафима (страница 5)
После суетливого переезда Любки в родительский дом жить стало радостнее. Дом был большой. Его построил дед Серафимы, а достраивал отец, когда в 1957 году после ударного труда на вырубке Инской лесной дачи ему выдали часть зарплаты брёвнами. Тогда ей было всего шесть лет. Меж собой жители села называли этот дом «кулацким». Таких «шестистенников» в селе найдёшь с десяток. Дом был просторный с четырьмя комнатами и большой кухней, в углу её стояла русская печь.
Любка, став хозяйкой дома, сразу определила для каждого комнату, но Серафиму не тронула – как жила девчонка в своей маленькой комнатке одна, так и продолжала жить. Себе тётка забрала самую дальнюю комнату, в ней когда-то жили деды Серафимы, а потом и мать с отцом. В душе девушки всё время что-то боролось и протестовало, ночью она плакала в подушку, но утром и виду не подавала, что ей было горько и плохо от нынешнего её положения.
5.
– Самохин, – окликнул парня весёлый сухопарый мужичок с реденькой рыжей щетиной на подбородке. Он зашёл в гараж, где Дмитрий гремел гаечными ключами, чинил газик. Из-под машины послышалось гулкое:
– Ну, чего, Иваныч?
Иваныч прошёлся по гаражу, взял с пола испорченный поршень, повертел его в руках и как ни в чём ни бывало протянул:
– Да, видел твою Лидку. Она с каким-то мужиком шла из правления.
Дмитрий вынырнул из-под машины так лихо, что саданулся головой, взвыл и схватился за расшибленный лоб. Спустя мгновение отнял руку, на ушибленном месте алел рубец, протянувшийся до переносья.
– Чего ты мелешь?!
– «Мелешь»! – передразнил его Иваныч. – Сам видел, мужик такой интеллигентный, лет за тридцать, с чемоданчиком, учтивый такой, поздоровался и попрощался.
Дмитрий накинул куртку и широко направился в правление колхоза.
– Отгул хочу попросить, Сергей Иваныч, – с порога, стукнув дверью, требовательно начал Дмитрий.
Председатель опешил, с минуту молча смотрел на взъерошенного парня с рассечённым лбом, осторожно спросил:
– Самохин, ты пьяный, что ли, или подрался?
Дмитрий уставился в пол, где лужицами растекалась грязная вода с его сапог.
– Какая разница, – пробасил он, – мне положено три отгула, я хочу их взять! Так, дай!
Председатель встал из-за стола, подошёл ближе к напыженному парню, принюхался, понял, что ошибся в догадках, осторожно спросил:
– Та-ак, Самохин, чего опять натворил? Скажи толком, что случилось?
Парень молчал, было понятно, что слова из него клещами не вытянешь. К тому же время подходило обеденное. Сергей Иваныч подытожил свои мысли:
– Значит так, сходи на обед, даю тебе два часа. Управишься?
Дмитрий недовольно поджал губы и, не протянув руки, стремительно вышел из кабинета.
Председатель тяжело бухнулся на стул и вздохнул в сердцах:
– Ох, Самохин, Самохин, когда же ты остепенишься?!
Дмитрий шагал широко и грозно, будто вбивал каблуками сапог гвозди в оттаявшую чёрную землю. Первый снег задержался ненадолго, пришла осенняя оттепель, слякотная пора. Ошмётки грязи слетали с каблуков и летели следом, облепляя штанины и низ куртки. Парень не разбирал дороги, шёл по ещё кое-где зеленевшей, но всё же жухлой и выцветшей траве, скользил по пологому спуску холма, увязал в размокшей от талого снега глине, с остервенением прорывался к широкой каменистой улице. С трудом спустился с колхозной территории вниз по крутому склону холма на главную улицу – Ленина, потом вниз по Садовому переулку, преодолел деревянный мост и, поднявшись до второй улицы, направился к дому Лиды.
Когда вошёл, заметил непривычный беспорядок: повсюду были раскиданы вещи, на полу стоял раскрытый чемодан, на кровати уложены узлы с пожитками. Большим и озлобленным стоял перед маленькой Лидой, между переносьем пролегла угрюмая складка сдвинутых бровей, глаза сверкали зло и колюче. Женщина отвела глаза и принялась суетливо срывать бельё с верёвки.
Лида была маленького роста, полногрудая, с пышными округлыми бёдрами. Её лицо не отличалась красотой или вызывающей манкостью, как у Глаши, не было в ней и нежной привлекательности Серафимы. Черты лица её были несколько грубы, нос с горбинкой, которая делала лицо угловатым и резким. Большие голубые глаза смягчали эту резкость, но добавляли холодности выражению её лица, а тонкие губы подчёркивали некую скупость её чувственности.
– Не ждала гостя? – вместо приветствия пробасил он.
– Не ждала, – тихо и виновато ответила та.
– Может, чаем напоишь?
Дмитрий по-хозяйски разулся и прошёл к столу, на котором была навалена куча белья. Немного помедлив, хмуро сел за стол, положил большие кулаки-кувалды на столешницу, внимательно посмотрел на бельё, медленно перевёл укоризненный взгляд на Лиду:
– Куда-то собираешься? Или тебя кто-то ждёт?
Она стояла около трюмо, вяло собирая бутыльки и флакончики с некогда подаренными Дмитрием духами, но никак не могла выдавить из себя единого слова.
– Чего ж молчишь? – в негодовании прогромыхал он и закурил, чувствуя, что ярость заполнила его всего, и он уже не может управлять собой.
Женщина поёжилась и медленно положила бельё на кровать к чемодану, сгребла кучу со стола и кинула её туда же, неспеша подошла поближе, кончиками пальчиков сначала неуверенно прикоснулась к кружевной скатерти, потом, чуть дотрагиваясь, разгладила белую скатерть тоненькой ладошкой, села рядом, с какой-то жалостью посмотрела на парня. В печи потрескивали дрова, было тепло, но бесприютно.
– Уезжаю я, Самохин. Домой возвращаюсь, – тихо проговорила Лида.
Уставившись на свои руки, он напряжённо молчал – ждал объяснений и не поднимал глаз на женщину. А в её голове стучала назойливая мысль: «Посмотри на меня, взгляни же! Я перед тобой честна! Ну, не молчи!» Она заглядывала в его глаза опасливо, хотела понять, о чём думал, что для себя решал. А голос внутри неё вторил: «Если любишь, то не отвернёшься, не упрекнёшь».
Лида чувствовала, как тишина в доме будто трескается на маленькие осколки, и вот-вот вдребезги разобьётся её счастье. Хотела дотронуться ладонью до его сжатого кулака, но парень в упор посмотрел на неё, и маленькая ладошка дрогнула и обмякла плетью на стол. Она уже не понимала, как ему всё объяснить, чтобы всё понял и поверил; её голос дрогнул, и слова сбивчиво заторопились быстрее мысли:
– Я виновата перед тобой. Ты уж прости меня. Я сделала великую глупость: бросила мужа и детей и бежала, куда глаза глядят. Если бы ты всё знал, то понял бы… Но я так больше не могу…
С лица парня слетела хмарь, брови от удивления поползли вверх, он грубо прервал:
– Ты бросила своих детей?
Она попыталась спешно всё объяснить:
– Ты всего не знаешь…
Дмитрий уже не слушал её, он встал и, повернувшись к выходу, бросил через плечо с горькой усмешкой:
– А надо ли мне это? Я всё узнал, что хотел!
Дверь протяжно скрипнула и громко хлопнула. Женщина вздрогнула, медленно опустилась на кровать и заплакала, уронив голову на руки.
После разговора с Лидой Дмитрий направился домой, нутро кипело от злобы: обманула, как с щенком, поигралась и бросила. Или на другого променяла… Гордыня в нём взыграла не на шутку – ещё никто его так не унижал. Так уж повелось, что он первый выбирал, с кем ему водиться, а девушка, в свою очередь, рада-радёшенька была его вниманию. Во всяком случае, Дмитрий никогда не считал себя ветреным, и для размолвок у него всегда были серьёзные причины: его единственная любовь не дождалась из армии, с другим начала крутить «лямур». Анна так и написала: «Не держи зла. Не люблю тебя. Выхожу замуж». С того дня свою честь стал ревностно оберегать и стороной обходил взбалмошных девах.