Евгения Аксентьева – Серафима (страница 4)

В конце переулка вальяжной походкой шёл Дмитрий. Он закуривал на ходу, радостно скалясь всему миру, махнул рукой Трофимычу, чинившего завалившийся забор в палисаднике, что-то весёлое крикнул Татьяне Мельниковой, от чего девушка брызнула звонким смехом.

Серафима, увидев парня, тут же вспомнила бабушкины слова и стало почему-то неловко: «Дмитрий в дом принёс! Теперь подсмеиваться будет!» Начала прикидывать, как мимо него незаметно проскользнуть. Парень увидел мчавшуюся со всех ног девчонку, немало удивился: совсем недавно в беспамятстве лежала, а тут летит как оглашенная. Вынув папиросу изо рта, весело ей крикнул:

– Надеждина! Привет!

Она не обернулась. Дмитрий усмехнулся, он-то знал, что Серафима в этот самый момент покраснела до ушей, и ему льстила девичья симпатия. Но про себя он подумал ещё: зелёные девахи не в его вкусе, они-то не сравнятся с его Лидочкой.

Девушка хоть виду и не подала, однако в этот миг готова была провалиться сквозь землю и тайно радовалась тому, что парень не увидел её пунцовых щёк и смущения.

В её памяти всплыло одно воспоминание. В ту зиму они схоронили отца, и мама тяжело переживала утрату, но старалась занять себя делом и держалась из последних сил, мужественно и тайно скрывая от посторонних глаз своё горе. Однажды, сидя у окна за швейной машинкой и усердно стегая лоскутное одеяло, вдруг бросила свою работу и подскочила к окну, внимательно вглядываясь подслеповатыми глазами куда-то вдаль. Серафиму заинтересовало оживление матери, и она тоже выглянула в окно. На заснеженной дороге в окружении нескольких девушек гарцевал на коне Дмитрий. Конь то красиво переминался с ноги на ногу, то вставал на дыбы. Парень, недавно вернувшийся со службы, щеголял как только мог перед девушками.

– Ну, надо же, как быстро пострелёнок вырос! Раньше щупленький был, а теперь посмотри-ка, косая сажень в плечах, всем девчатам на загляденье. Ничего не скажешь – отцовская порода своё взяла! Ты посмотри, сколько юбок за ним увивается! Матвей таким же был; если бы Катерину не встретил, не остепенился бы. Ты посмотри, что вытворяет! Ух, чёрт!

В какой-то момент одна девушка толкнула другую прямо под копыта коня. Тот осторожно отступил, а парень в этот момент что-то сердито выкрикнул. Обиженная девушка не слышала ничего, она поднялась на ноги и с озлоблением кинулась к обидчице. Не сумев устоять на ногах, девушки покатились с дороги в канаву, катались по снегу и мутузили друг друга со всей дури. И, если бы Дмитрий их не разнял, ещё долго лупили бы друг друга по чём ни попадя.

Серафима не отлипала от окна. В отличии от мамы, она хорошо знала всех участников этой стычки. Девушка, что толкнула, была Глашей, а вторая – Наталья.

Дмитрий буквально одной рукой ухватил за пояс Наташу и поднял над землёй. Девушка, облепленная снегом с ног до головы, представляла собой жалкое зрелище. Поставил её ноги и посмотрел так, что та ни единого слова не выдавила из себя, и даже не пыталась вырываться, смотрела на парня и молчала. В этот момент хорошо стало видно его лицо – он был зол. Его сбитая шапка валялась где-то в снегу, полушубок настежь распахнут – часть пуговиц отсутствовала, по всему видно, ему тоже досталось, пока влюблённых дурёх разнимал. Потом обернулся ко второй, Глаша усердно отряхивалась от снега, демонстративно отвернувшись от парня, словно не желала с ним говорить, а он ей что-то резкое высказывал, показывая в сторону коня. Ведь очутиться под копытами – верная гибель. Серафима хорошо рассмотрела девушек: у одной был содран платок и растрёпаны волосы, у второй оторваны пуговицы на шубе и исцарапано лицо.

Увидев эту картину, Мария уже не стала скрывать своего недовольства и позволила себе высказаться:

– Ну и жених! А ещё называют первым парнем на деревни. Смотри-ка! Да они лица друг дружке в кровь исцарапали! Разве так можно? Они же не на жизнь, а на смерть бились?! Ничего хорошего от него не стоит ждать, так и будет им головы морочить…

Дочь ничего ей не ответила, любопытным взглядом проводила уходящих прочь.

– Красивые всегда страданье причиняют, – неожиданно заключила мама, со вздохом отвернувшись от окна. – Трудная будет жизнь у той, что выберет Димку. Глашка боевая, она парней как орешки щёлкать будет, а Наталье не позавидуешь, та кроткая как овечка. Плохо Матвей Егорыч сына поучал до армии. Ох, плохо. Лучше нужно было вожжами его лупить.

Серафима плечами пожала, но виду не подала, что сама невольно засмотрелась на парня. Мама была права – Самохин, действительно, был парнем хоть куда, и перед девчатами он не хвастался, не ходил гоголем, а лишь заигрывал немного, но даже этих коротких встреч девушкам хватало, чтобы крепко влюбиться в него. Было в Дмитрии что-то такое, что манило и завораживало, льнуло к сердцу как ласковый котейка. Хватало его улыбки, чтобы на сердце становилось сладко и томно.

* * *

В те же дни в дом к Серафиме явилась её родная тётка, Люба. Она прошла в избу, по-хозяйски осмотрелась в доме, смахнула пыль пухлой ладонью со старого комода, поправила салфетки на книжной этажерке, повертела в руках старые часы и чинно уселась за стол. Девушка тут же согрела чай, подала на стол ватрушки и лепёшки, смирно села рядом в напряжённом ожидании разговора.

– Серафима, надо нам решать, как ты жить дальше будешь, – степенно начала разговор Любка.

Девушка тупо уставилась в пол, сильнее кутаясь в материнскую пуховую шаль.

– Да не бойся ты. Ничего плохого не скажу! – она легонько тронула худую кисть племянницы.

В ответ та робко подняла голубые глаза и с нескрываемым любопытством уставилась на тётку.

Женщина вкрадчиво продолжала:

– Осталась ты без матери и отца, значит, сиротой круглой. В таком случае тебя скоро заберут в детдом.

Женщина покосилась на племянницу, ожидая живой реакции, но та сидела, не шелохнувшись. Выдержав небольшую паузу, она докончила:

– Поэтому пойдём ко мне жить, а там, окончишь десятый, уедешь поступать. В то же время вернуться в деревню сможешь, да и мы за домом присмотрим.

Тётка замолчала, в комнате повисла звенящая и неприятная тишина. Она ожидала скорейшего и внятного ответа, но девушка медлила – не могла решить, так как была наслышана от матери о крутом нраве тётки и где-то в глубине души её опасалась. Любка неспеша допивала чай из блюдечка, а Серафима тянула с ответом. От тёплой печи исходил приятный томящий жар, женщина утирала потный лоб и продолжала вытаскивать из миски оладьи.

– Если мы оформим эту… – неуверенно заговорила Серафима.

– Опеку, – подсказала женщина.

– Да, опеку. Всё останется, как было: я буду здесь жить одна?

– Ну почему же? Во-первых, жить мы будем вместе. Во-вторых, ты начнёшь нормально учиться, не будешь работать в колхозе. Это только вредит тебе. Тебе учиться надо и поступить в институт. Ты же умная девочка!

Девушка вновь замолчала, что-то тщательно обдумывая.

– Ну, чего ты? – прожёвывая очередной кусок, тётка бесцеремонно прервала размышления сироты. – Я ведь не навсегда тебя забираю, а лишь на пару лет! Да и то через год тебе учиться ехать. Даже не успеем друг дружке надоесть!

Любка отставила опорожнённую кружку, вытерла тыльной стороной руки жирные губы и, не дождавшись ответа, раздражённо заговорила:

– Перестань вредничать! Тебя ведь живо в детдом определят, раз не хочешь со мной жить!

Но Серафима молчала, уставившись куда-то в окно, на улицу. За окном моросил скупой дождь. Холодный ветер качал скрипучие ставни, сбивал дождинки, нагонял мелкую рябь на лужицы и пускал по улице на перегонки яркую, недавно опавшую листву.

– Ладно, – неохотно согласилась Серафима.

– Вот и славно! – обрадовалась тётка. – На выходных вещи перевезём!

После этих слов женщина неторопливо натянула тёплые сапоги на пухлые икры и облачилась в куртку, которая уже за давностью лет не застёгивалась на её полной груди. Минуя порог, сказала напоследок:

– Завтра к восьми подходи к сельсовету, в райцентр поедим оформляться. Метрики возьми, не забудь!

Любка была из тех, про которых говорят «бабёнка с несчастной судьбой». Разменяв четвёртый десяток и народив семерых ребятишек, вдруг осталась одна. Когда-то она считала себя самой счастливой на свете: замуж вышла по любви, да ещё за красивого и работящего парня. Он работал скотником в местном колхозе. После свадьбы купили небольшой домик – «стопочку» и начали жить-поживать. Через год родился сын. Но со временем Люба обнаружила, что есть у её Бориса пагубная привычка: по поводу и без повода он мог загулять и по несколько дней не приходить домой.

Поначалу Любка терпела, скандалила, к совести призывала, но, родив седьмого ребёнка, решила, что терпеть попойки и измены благоверного больше не может, и выгнала его. Борис даже не горевал: молодая вдова, недолго думая, прибрала бесхозного мужика к рукам, и теперь она сама была на сносях, и, намереваясь родить сына, требовала от благоверного забыть дорогу к бывшей жене и детям.

Так и жила Любка, четверо детей были при ней, старшие трое уже учились и работали. По ночам она рыдала в подушку, оплакивала свою несчастную бабью долю, горестно сожалея о потраченной молодости и безвозвратно потерянных годах, втайне желала о счастье и хорошем муже и до глубины души ненавидела всех подруг, легко выскочивших замуж после недолгого вдовства или развода.