Евгения Аксентьева – Серафима (страница 7)
– Ну, и ладно. Мне от него половина причитается. Сколько ни есть, будь добра, отдай!
Любка остановилась, бросила грозный пылающий взгляд на Бориса, положила котлету на доску, подпёрла бок кулаком и с издёвкой сказала:
– Может, тебе и этот дом отдать? Так сразу всех детей на улицу и выгоняй! Тебе-то что! Главное, чтобы вдовушка была довольна!
Борис молчал: вся решимость вдруг улетучилась, он поздно спохватился, что невзначай поставил себя в глупое положение. Спустя минуту мужчина тихо обулся и ушёл. Тётка повеселела, словно сняли с неё непосильный груз, пригласила в гости подружек, весело отметили день рожденья Лизы.
…Спустя неделю тихим зимним вечером вновь постучали в окно. Любка выглянула во двор, но никого не увидела. Подумав, что старые подруги зашли на огонёк и подшучивают над ней, не задумываясь отперла дверь. Из темноты на неё шагнула высокая фигура. Мужчина ударом в грудь сшиб её с ног. Женщина охнула, но, будучи не из робкого десятка, тут же кинулась за ухватом. Однако лиходей кинулся следом, и она, не успев замахнуться, вскрикнула, хватаясь за живот и оседая на пол. Послышались глухие удары, грохот об пол кухонной утвари, мужская хриплая ругань и женский вопль; двое боролись яростно и страшно.
Серафима тут же выскочила на крики из своей комнаты, столкнулась с младшими детьми; они испуганно кричали, судорожно хватая за подол её платья ручонками. Девушка отвела их в дальнюю комнату и наказала брату Алексею никуда их не выпускать, сама же кинулась к тётке.
По кухне разнёсся еле уловимый перегар, Борис кричал, что-то доказывал бывшей жене:
– Да, я сам после войны этот дом купил на свои кровные, заработанные! А ты, стерва, без моего ведома продала мой дом! Отдавай деньги, все до копеечки!
– Так нету, Боренька. Я деткам одежду на зиму купила, а тут ещё переезд… – лепетала растерянно женщина, приткнувшись спиной к грязному углу.
– Меня это не волнует! Ты с меня алименты второй год тянешь и всё тебе не хватает! Кому сказал, отдавай деньги!
Женщина сидела за печкой, закрывая голову руками, над ней грозной скалой стоял Борис. Он кричал, матерился, метался по кухне, одним махом из буфета опрокинул дорогой фарфоровый суповой сервиз, подаренный отцу Серафимы на юбилей. Тот жалобно звякнул об пол и разлетелся на красочные осколки.
– Что? Денег, говоришь, нет?! А это что? А это?
На пол летела вся посуда, трепетно сохраняемая Серафимой: чайный сервиз, витиеватые керамические вазы, стеклянные салатницы из цветного стекла, хрустальные стопочки и фужеры.
Серафима не смогла смотреть на эту картину, и в ней закипела доселе неведомая ярость. Она подскочила к двери, с силой её распахнула и выкрикнула в лицо незваного гостя, крепко сжимая свои маленькие кулачки до синевы в пальцах:
– Сейчас же уходите из моего дома!
– Чего? Ты, сопля, мне указываешь?! – мужчина выпрямился, подошёл, пошатываясь, к девушке и влепил ей такую пощёчину, что она вылетела в сени и распласталась на стылом полу. Вернулся к Любке и угрожающе процедил сквозь зубы: – Срок тебе даю месяц. Через месяц деньги не вернёшь – спалю этот дом к чёртовой матери. Помяни моё слово!
Вышел в сени, перешагнул через ноги девушки и неверной походкой ушёл в темноту.
– Ох, не оставит он нас в покое, – рыдала женщина, утирая слёзы красной ладонью и складывая осколки посуды в ведро. – Ведь и впрямь спалит наш дом!
Серафима плакала, помогая убирать то, что когда-то было «родительской памятью». Всё то, что она тщательно и самозабвенно берегла, было уничтожено в считанные минуты. Чужая ярость не пощадила её дома, она ясно осознавала, что теперь её жизнь действительно круто изменилась с того момента, когда она решила впустить в неё свою горе-родственницу.
– Может, и вправду отдать ему причитающиеся с продажи деньги? – робко спросила Серафима, заглядывая в полинявшие от слёз глаза тётки.
Та вспыхнула и сердито бросила:
– Ага! Чего ещё захотела? Он что, просто так всю жизнь кровь мою пил? Столько детей наплодил и без крыши над головой их оставил? Ты в своём уме?
Постепенно эта история стала забываться, а рядом с домом на цепь посадили свирепого Трезора – никто чужой не сунется без спросу.
…Однако в конце ноября ночью загорелся сарай, стоявший недалеко от дома. Если бы ветер дул сильнее, то заполыхал бы и дом. В ночи зарево пожара осветило всю округу. Соседи подняли тревогу, вся улица сбежалась тушить. Но о поджоге тётка никому не сообщила – то ли побоялась угроз Бориса, то ли не хотела рассказывать участковому всю подоплёку последнего скандала с бывшим мужем.
С того времени Любка вовсе престала спать, полуночничала у окна. Всё ей казалось, что во дворе то и дело бродит знакомая фигура и что по пьяному делу Борис и дом сожжёт. Не посмотрит, что в нём малые дети живут. Непростое решение назрело само собой. Как-то утром она вызвала племянницу на кухню и спокойно, без напора с ней заговорила:
– Ты сама видишь, что сарай сгорел, потом он и дом спалит. Он нам здесь житья не даст – запомни это! Нужно перебираться в другое место. К тому же, в райцентре ты сможешь учиться в техникуме. Я домик подыщу, чтобы всем нам места хватило. (Серафима слушала и беззвучно плакала.) Ну, пойми ты, не могу я тебя здесь одну оставить, нельзя так, не по закону это. Да и сама посуди, если дом бросим, он ведь без присмотра останется, и спалит его этот изверг!
Через неделю после долгих уговоров тётки немало напуганная Серафима всё-таки решилась продать родительский дом. Ожидая большие хлопоты, связанные с переездом, поиск мало-мальски пригодного угла для житья, Люба уговорила бабушку Агафью до лета присмотреть за племянницей, чтобы та доучилась и благополучно сдала экзамены; слёзно божилась приезжать и проведывать племянницу каждую неделю. Бабушка с недоверием отнеслась к просьбе Любки, но, чувствуя тревогу за сироту и понимая, что враз девчонка стала никому не нужна, подумала и согласилась взять её к себе.
В декабре по селу прошёл слушок, что Любка продала дом и уже собралась переехать на новое местожительство, однако племянницу с собой не забирала. В одно по-весеннему тёплое утро у старого родительского дома Серафимы было необычайно оживлённо: подъехала грузовая машина, и вскоре подле неё выросли баррикады из мебели и узлов с одеждой. Тут же суетились дети Любки, закидывали в кузов узлы. Приехали помогать с переездом даже её старшие дети. Настроение у всех было приподнятое. Из ближних домов потянулись соседи – посудачить да новости послушать. Завидев оживление у дома Серафимы, на улицу вышел Дмитрий с отцом. Много народа собралось поглазеть на то, как собственная тётка обдирает сироту. Осуждающе смотрели на неразумную бабёнку, кто-то подсмеивался над Любкой, кто-то качал головой и тяжело вздыхал.
– Ох! Чего удумала? Родительский дом да за такую смешную цену отдать! Чего это она так решила? – тяжело вздыхал Матвей Егорыч, еле поспевая за широким шагом сына.
– Я и сам, бать, ничего не знаю. Ты бы к Агафье сходил, у неё Серафима всё-таки теперь будет жить! Ты ведь с ней лучше ладишь, чем я!
– Я что, сплетник, что ли, по бабам ходить?! Чай, само собой сладится. Дай только время!
Отец с сыном остановились подле старухи Марфы Мельниковой и её внучки Татьяны. Народ, не таясь, судачил о проделках Любки, кто-то ехидно посмеивался, кто-то охал и причитал, жалея сироту.
– Любка, а девчонку ты что с собой не берёшь? – таращилась выпуклыми глазами бабка Полосуха, известная своей страстью к сплетням и в этот раз не удержавшаяся от едкого вопроса.
Любка не оборачивалась на колкости, она была больше занята новыми хозяевами, которые тоже стояли здесь и наблюдали за всем происходящим. Она важно отдавала распоряжения на счёт вещей, сама вытаскивала узлы, подгоняла своих детей, иногда ругала за нерасторопность.
– Ох, как хорошо, что так скоро сладились, – крепко пожала она руку низенькому мужчине в вихрастым чёрным чубом, торчащим из-под меховой ушанки. – На следующей неделе остальное заберём из сарая.
Мужчина кивнул, перенял домовую книгу из пухлых рук женщины и отошёл.
– Любка, а ты чего девчонку здесь оставляешь? – не вытерпела на этот раз бабка Марфа и продолжила укорять: – Быстренько дом продала, а сироту с рук долой!
От этих упрёков тётка уже не смогла сдержаться. Она повернулась лицом к Марфе, пристально посмотрела, словно примериваясь, каким обидным словом её хлестнуть, и сверкнув волчьими огоньками глаз, огрызнулась:
– Не твоё дело! – и с этими словами, высоко задрав полный подбородок, направилась в дом.
Дмитрий увидел чуть поодаль от толпы Серафиму. Она стояла в выцветшем ситцевом платье, тоненькой кофтёнке и валенках на босу ногу и помогала вытаскивать узлы с тёткиным добром, но испуганно замерла, услышав людские споры. Ведь, по сути, дом теперь продан, деньги Любка осмотрительно прибрала в свой пошарпанный кошелёк. Девушка, словно и не чувствовала пронизывающего декабрьского ветра, стояла на холоде и наблюдала, как быстро наполняется грузовик её вещичками, как люди меж собой гудят, судачат о ней, не таясь, упрекают тётку. Слёзы холодными льдинками застыли на её щеках. Неожиданно на плечи легло что-то тёплое – это Дмитрий скинул с себя полушубок и с ходу накинул на озябшие плечи девчонки. Редкие снежинки запорошили её светлые волосы и, запутавшись, отблёскивали хрустальной сединой. Парень невольно залюбовался и с опозданием прошептал: