Евгения Аксентьева – Серафима (страница 9)

– С отцом выгрузите? – крикнул Дмитрий.

– Ага, и сразу обратно! – с этими словами Захар стегнул коня, и он, тяжело стронувшись с места, медленно перешёл на лёгкую рысь.

Серафима удивлённо наблюдала за происходящим и в толк не могла взять, для чего она поехала, если помощь её оказалась не нужна, но в то же время она, как и все, радовалась нечаянной подмоге в лице Гордея, сидела в машине и терпеливо ждала обратного пути.

Когда трактор Гордея удалился, таща за собой большую телегу, Дмитрий принялся увязывать страховочные верёвки на арбе, потом спрыгнул с кузова и скомандовал:

– Садись, пора ехать.

Девушка тщательно скрывала досаду, отвернувшись к окну.

– Редко так везёт, – с удовольствием сказал Дмитрий. – Гордей выручил, а так целый день вилами махали бы.

–Так выходит, я не нужна была, – тихо проговорила Серафима.

– Как это «не нужна»? Ещё как нужна! – весело посмотрел он на девушку и тут же осёкся, добавив серьёзно: – Разгрузимся и снова поедим. Ты как?

– Нормально, только есть хочется.

Парень достал одной рукой корзину, стоявшую за его сиденьем:

– Держи. Домой некогда будет зайти.

Девушка раскрыла остывшие пироги, один протянула парню, он с благодарностью принял угощенье. Обратно ехали медленно – сказался груз. Разгрузились быстро на подворье Самохиных, две взъерошенных копны (одна большая, другая намного меньше) стояли как солдатики посреди заснеженного огорода. С Матвеем Егорычем и Захаром вновь разминулись, он встретился лишь за рекой, на обратном пути:

– Не сидится ему на месте, – с досадой кинул Дмитрий. – Всё сам норовит…

– А сколько лет Матвею Егорычу?

Парень задумался, подсчитывая в уме, неуверенно протянул:

– Так с двадцать второго… это сколько… пятьдесят, значит.

– А я думала… – но осеклась и покосилась на парня, густо покраснев.

Дмитрий понял внезапное молчание девушки и объяснил с долей иронии:

– Война на нём сказалась, состарила до времени. А из-за бороды ему даже семьдесят некоторые дают. У меня и дед такой же был, бородатый, как монах. Его так и дразнили. Раньше ведь и ходили с бородами, почётно считалось, по-мужски. Помню, дед Егор мне сказку такую рассказывал про богатыря, будто ему хитростью остригла девушка бороду. С того момента и пропала у богатыря богатырская сила. Это у них, у казаков, так ведётся, бороду не стричь, потому что мужская сила и удаль пропадает. И я, пострел, верил в эти сказки.

– Так вы из казаков? – заинтересовалась Серафима и посмотрела так, словно впервые увидела Самохина, и был перед ней не сосед, а какой-то заезжий иностранец.

Дмитрий даже немного смутился, но задор не унял:

– Да, мы из казаков. Отец до сих пор старается чтить законы дедов. Они закладываются с младенчества в воспитании и труде. Как сейчас слышу голос деда Егора: «Для казака Родина – что мать родная: он её любит, оберегает и жизнь положит за её свободу».

– Поэтому в селе вас казачатами зовут?

– Ну да. Мы всё никак своими не можем стать. Живём со своими уставами, как бельмо на глазу у народа. Хотя уже много времени прошло, как дед Данило семью в Сибирь перевёз.

– А я своих дедов почти не помню…

– Бывает. А я деда Егора хорошо запомнил. Говорят, что у него много братьев и сестёр было, но их почему-то не помню и о них нам не рассказывали. В семье не принято об этом говорить. Я думаю, что об их жизни боялись говорить, потому как они тяжело пережили репрессии, многих расстреляли, кого-то раскулачили и выслали на поселение. В общем, глотнули горя прилично. А теперь и вспоминать боятся те времена.

– А дед Егор, значит, выжил?

– Он не просто выжил, на его долю много выпало: и Первая мировая война, и Гражданская, и коллективизация… А в селе он до самой старости славился недюжей силой, местных парней в свои шестьдесят легко на лопатки укладывал. И был крепким до самой кончины. Он-то меня и научил с шашкой обращаться. После армии она куда-то девалась, не нашёл я её.

– А где ты служил?

– Так в Краснодаре. Там у нас один офицер занятия по рукопашному бою преподавал. Понимаешь, я словно в родное русло попал. Мне с самого начала показалось, что он учил нас тому, что я давно уже знал, но позабыл немного. Он потом меня долго пытал: откуда я этот стиль боя знаю, а я ему – мол, дед обучил. Он: «Что за дед?» А я: «Так мой. Егор Данилыч». Тут мой командир рассмеялся. Это он думал, что я говорю про его учителя, прозвище ему дали ещё в молодости «Дед», – неожиданно Дмитрий радостно выдохнул: – Приехали!

Матвей Егорыч с Захаркой подъехали чуть позже. Кони тяжело хрипели – не часто они целый день в упряжке бегали на большие расстояния. Морды покрылись искристым инеем, они дружно согнули шеи и принялись жевать снег. Самохины решили сразу сани не загружать, чтобы дать вволю наесться коням и отдохнуть. Принялись грузить машину.

Сено метали дружно, до изнеможения, вилы взмётывали смёрзшиеся клочья травы, Серафима весело утаптывала намётанное в арбе, ходила по кругу и устало улыбалась. Неподалёку метали сено и братья Глашки, она тут же вертелась и искрами негодования осыпала Дмитрия. Не в первый раз он отказывал ей во внимании. Любой парень, завидев Глашку поблизости, о других девушках вмиг позабудет, а Самохин и бровью не ведёт. «Что он нашёл в этой недотёпе? Улыбается ей, смеётся! Надо было ему с собой ещё притащить!» – озлобленно думала Глашка, отправляясь за хворостом для костра. Вновь не получив должного внимания, она остервенело пробиралась по сугробам и тихо ругала Дмитрия, на чём белый свет стоит.

Когда по лету под ракитами он рыбачил на щучку. Глашка, завидев Дмитрия, ненароком отправилась следом искупнуться. Она и на песочке по кошачьи вытянулась перед ним, и в речку зашла – плюхалась напоказ. Когда вышла вся мокрая, бесстыже облепленная белым сарафанчиком, что все женские прелести видны, думала, что Дмитрий голову потеряет, а Самохин и бровью не повёл, только строго сказал ей: «Ты бы, Глаша, в другом месте купалась, а то всю рыбу распугала». Так в сердцах она прямо в воде ножкой и топнула. Дмитрий лишь строго на неё посмотрел, а потом снова на поплавок уставился. Быстро и нервно удалилась девка, затаив обиду на парня.

Сначала было легко управляться с сеном, хотя и пришлось скинуть фуфайку: от упорного труда в жилах закипала кровь и лёгкий морозец уже не щипал за оголённую шею и щёки, а ветер к тому времени успокоился и не пронизывал, как раньше. Но под конец Серафима уже еле волочила ноги, однако не жаловалась на усталость и круг за кругом шагала по арбе, смахивая рукавом пот со лба.

Матвей Егорыч уставал быстрее, чем сыновья, и порой остановившись и тяжело дыша, он с удовольствием смотрел за ловкостью соседки и по-доброму подтрунивал над ней:

– Такие работяще невесты нам нужны!

Серафима отворачивалась и краснела, тайком улыбаясь, а Дмитрий недовольно осекал отца:

– А сам чего ж? Не могёшь уже?

Матвей Егорыч надувал щёки, пыжился придумать, что позаковыристее, но проходило время, а шутка не рождалась.

Сумерки стали сгущаться, третьи сани наполнили с натугой, торопились домой, усталость брала верх и движения выходили сонными и ленивыми. Вскоре Матвей Егорыч и Захарка, понукая своих коней, отправились в путь. Дмитрий проверил машину, завёл, прогрел немного, гружёный газик нехотя стронулся с места.

Тёмное небо без единой звёздочки устало качалось впереди, ничего не различишь – лишь белый снег и чернеющие стволы деревьев, а в свете фар временами попадались кусты багряно-красной калины. Внезапно машина остановилась, Серафима вздрогнула, сонно осмотрелась. Дмитрий стоял возле куста калины и рвал мёрзлые ягоды в опорожнённую корзину Агафьи.

– Видела, сколько нынче ягоды? – весело заскочив в машину, спросил раскрасневшийся с мороза парень.

Серафима робко ответила:

– Бабушка говорит, что к холодной зиме. А птицам – на радость и сытую зимовку.

– Не знаю, к холодной или нет. Но еды здесь, действительно, пернатым навалом. Вон, как природа заботится о своих детях!

Тепло печки убаюкивало, и оттого тело становилось ватным. Дмитрий почувствовал, как голова Серафимы медленно сползает на его плечо, как она тихо посапывает, невольно навалившись на него боком. Дремота отступила, он бы ещё рейс смог сделать, если бы не темень непроглядная, его уморить было сложно, сам это сено летом в стога метал, правда, не один, с братом и отцом. И долго мог без ýстали, с утра до вечера, косить траву на заливных лугах, потом, придя домой, по хозяйству управиться и в мастерской долго вырезать кружевные наличники, а вечером, на последних петухах, ополоснувшись в баньке, отправиться на гулянья с друзьями. Молодому телу неведома усталость…

«Поди, уж дома баньку затопили, и матушка ждёт с ужином? Попариться бы, и усталость как рукой снимет», – мелькнула в голове ленивая, сонная мысль.

Показалось ледяное поле реки, неровное с наехавшими друг на друга льдинами, топорщившимся острыми ступеньками. Торосы… Машину неприятно и жутко начало подкидывать, но Серафиму это уже не пугало: сказались то ли усталость, то ли уверенность в водителе. Поехали тише, медленнее, вдалеке виднелись огоньки колхозного трактора с тяжело покачивающейся из стороны в сторону высокой арбой. Дмитрий время от времени поглядывал на попутчицу, она мирно спала, пуховый платок скатился с головы и обнажил золотистые волосы. В какой-то момент она нежно задела его бедро рукой и уронила голову на его плечо. От того парень почувствовал, как мурашки пробежали по спине, нега спустилась вниз живота. Дмитрий напрягся, стиснул руль до треска в ладонях, попытался вынуть пачку папирос из кармана, но обронил, с досады тихо ругнулся, в голове проносились мысли, от которых стало тошно. Вспомнилась Серафима в тонком ситцевом платьице, тонкий и хрупкий девичий стан на стылом осенним ветру, тогда он не задумываясь смахнул с себя овечий полушубок и накинул на худенькие плечи девушки. Но сейчас перед глазами словно промелькнула её фигурка, облепленная пузырившимся платьем и светлый подол, бесстыже задираемый ветром. Тогда ему хотелось защитить её от всех бед, а сейчас вдруг захотелось обнять, почувствовать её тепло и нежное биение сердца. Тряхнул головой, отгоняя наваждение: «Ох, не нужно было её брать с собой».