Евгения Аксентьева – Серафима (страница 11)
Серафима, услышав знакомый басистый голос, быстро оставляла свои учебники и тетрадки, на цыпочках кралась к занавеске и тихонько выглядывала сквозь неё. Пару раз Дмитрий даже поймал девчонку за этим занятием, но виду не подал. Спустя некоторое время Серафима всё же выходила из своего убежища, увлекаемая сердобольной и дотошной Агафьей.
– Вот и садись с нами и поешь! Чего над книжками чахнуть? И в чём душа держится! – приговаривала бабушка, усаживая девушку за стол.
Дмитрий на девчонку украдкой поглядывал, а та и виду не подавала, что парень ей нравится. Но разве щёки заставишь не краснеть? Хоть и скрывала она своё смущение, однако не всегда это у неё получалось. Было в нём какое-то необъяснимое обаяние и притягательность, что заставляло потерять голову, но Серафима каждый раз себе внушала, что это лишь мимолётное увлечение, симпатия и не более. Всеми силами она уговаривала себя, что для Дмитрия её чувства как медная монетка в его копилку: вниманье девушек ему льстило, подпитывало мужское самолюбие. Но не хотелось Серафиме стать одной из толпы его поклонниц, мучительно переживающих неразделённую любовь. Тем более, что он уже выбрал себе невесту. Все колхозные бабы знали, что к нему в гараж частенько заглядывала Танюшка Мельникова. Она звала парня на гулянья, пироги утром ему таскала в гараж, стало быть, невеститься начала. Каждый вечер люди видели Мельникову дочку рука об руку с Самохиным, загодя женили, ждали вестей о сватовстве. Девушка радовалась, хлопотала о подвенечном платье, грезила о счастливой семейной жизни. Но с недавнего времени что-то колючее стало появляться в их общении.
– Давеча ты ездил за сеном? – как бы невзначай вспомнила Татьяна во время прогулки с Дмитрием.
– Ну было, – нехотя подтвердил он, вышагивая неторопливо и потягивая широкими ноздрями морозный декабрьский воздух.
– И Серафиму с собой взяли?..
– И что? Тебе какое дело? – ни с того ни с сего взъерошился парень и на миг остановился, вынул из кармана пачку папирос и закурил.
– Да никакого, – испуганно повела плечами девушка и хотела было сглотнуть подступившие к горлу обидные слова, секунду помедлила, но всё же сказала: – Какая из неё помощница? Она ведь некудышная, малохольная! С неё помощи, как с козла молока…
Дмитрий резко остановился, словно в землю врос, с головы до ног окинул её колючим взглядом, пристально посмотрел в глаза:
– А тебе что за печаль?
Хочешь-не хочешь, а ответ держать придётся, Татьяна сникла, закусив губу до боли – вот и первые дрязги меж ними появились, судорожно прикинула, как избежать ссоры:
– Да никакой печали… – как можно безразличнее ответила она. – Просто, если нужна была помощь, звал бы меня. Уж сено-то метать я умею! Сколько с отцом ездила, уж не упомнить!
– Посмотрим, – как-то угрюмо процедил он сквозь зубы, выпуская густой дым из ноздрей.
Пол улицы шагали молча, Татьяна прикидывала, стоит ли серьёзный разговор начинать или лучше погодить, не торопиться.
– Ты в пятницу в гости зайдёшь? – как можно мягче спросила девушка, нежно взяв его за локоть.
– Зачем? – пренебрежительно пробасил он в ответ.
– Да так, просто… Думала, что ты соскучился… Так зайдёшь ко мне?
Парень шёл молча, вечерний снежок весело похрустывал под ногами, на небе высыпало множество звёзд. В окнах понемногу гас свет, но в нескольких домах ещё топились печи, дымок их труб поднимался кверху сизым столбом и пропадал в ночном небе. Вдалеке показался дом Татьяны, Дмитрий замедлил шаг, остановился и аккуратно высвободил свой локоть из нежных девичьих рук:
– До ворот провожать не буду! Тут попрощаемся.
Татьяна замерла, наблюдая за каждым движением любимого, он докурил папиросу, немного помял окурок пальцами, потом бросил его куда-то в сугроб и как-то чёрство сказал:
– Ну, я пошёл.
– Так ты придёшь? – растерянно пролепетала она и вновь потянула его за рукав.
– Посмотрим… – холодно ответил Дмитрий и высвободил свою руку из онемевших тонких пальчиков девушки, повернулся и зашагал прочь. Она долго смотрела ему вслед и недоумевала, какая кошка меж ними пробежала.
«Разозлила? Обидела? – судорожно припоминала девушка все сказанные слова. – Ведь ничего плохого не сказала! Только про Серафимку… Но ведь она, действительно, растяпа! Давеча полное ведро молока опрокинула!»
К горлу подступил комок, слёзы защекотали холодные щёки. Девушка, утерев мокрые дорожки пуховой варежкой, побрела домой.
9.
Месяцы летели неумолимо. Долгая зима осталась позади. Весна принесла немало хлопот – снег начал таять быстро и дружно. Все мартовские каникулы Серафима помогала бабушке по хозяйству: крыша прохудилась и в дом через потолок просочилась талая вода. Два дня девушка сталкивала снег с крыши, взобравшись на ветхую веранду. Остальные дни они вместе с Агафьей отгребали снег от дома: неровен час, припечёт сильнее солнышко, и просочится вода сквозь завалинку прямо в подпол, где хранятся припасы на зиму и картошка.
Не успел снег сойти, как с холмов хлынула талая вода. Она стекала вниз по переулкам в речку, размывала овраги, стягивала грязь вперемешку с прошлогодней травой на проезжую часть и в огороды людей. В это время мужики около своих домов дружно прорубали отводы для спуска талой воды. Весёлые ручейки журчали у каждого дома. Дети гурьбой копошились на улице и пускали кораблики из берёзовой коры и бумаги.
Серафима каждую субботу ждала с нетерпением приход почтальона. Он приносил долгожданную весточку от тётки. Из скупых и редких писем она узнала, что старший Алексей начал заниматься спортом, Лизка учится в четвёртом на «отлично», Славка упрашивает мать отдать его в школу в шесть лет, а Иришка пошла в детский сад и начала помногу говорить. Иногда в таких письмах Лёшка делал небольшие вкладыши-приписки, где рассказывал об их буднях, трудностях и редких радостях. За последние месяцы Лёшка стал самым близким другом Серафимы, хоть и был её младше, однако рассуждал совсем как взрослый:
В следующем письме он писал веселее, настроение у парня изменилось, и это радовало Серафиму:
А два месяца назад он вдруг замолчал, последнее письмо от тётки было скупым:
* * *
В конце апреля люди вышли на огороды и принялись убирать оставшийся по осени мусор, сжигали сухую траву, складывали высокие навозные грядки под бахчу, перекапывали огороды под лук и чеснок. Серафима эти дни коротала в обществе бабушки Агафьи: помощь старушке требовалась постоянная, и бросить её одну на двадцати сотках было совестно.
– Ты, Симушка, не торопись! Сейчас покажу тебе, где вскопать нужно. Дай только за лопатою схожу!
Старушка тащила лопату чуть ли не волоком – по зиме переболев гриппом, стала быстрее уставать, а сила в руках как-то внезапно поубавилась.
– Ну вот. Ты мне латочку небольшую вот тут вскопай, я посажу лук с чесноком. Ты, поди, совсем не знаешь. Сегодня же «луковый день».
– Нет. Почему «луковый»?
– Если в этот день посадить лук и чеснок, то урожай будет хороший!
Девушка беспрекословно выполняла все наказы бабушки. Упрямо ковыряла плотную, слежавшуюся за зиму землю, переворачивала неподъёмные пласты, выравнивала грядку, чтобы на ней не осталось ни единого земляного камушка.
– Ведро там зольное стоит. Притащи его сюда!
– А зачем, бабушка?
– Так ты чего, всю жизнь в деревне живёшь и не знаешь, для чего золой землю посыпают?
– Не знаю. Как-то не спрашивала у мамы, – пожала плечами девушка.
– О-о, это самое лучшее удобрение, и от луковых червей защитит.
Девушка никогда не касалась огородных дел: в саду управлялся отец, в огороде – мать. Она лишь помогала родителям поливать грядки или выпалывать сорняки. А теперь, как заправская огородница, орудовала лопатой, а бабушка копошилась рядом и дёргала прошлогодние будылья у забора.
– Ну, чего там Любка пишет? – вдруг спохватилась старушка, отряхивая о передник запачканные ладони. – Нынче приедет?