Опять подкинуло машину. Серафима испуганно спросонья дёрнулась, лениво протёрла глаза, сонно повертела головой, но сквозь темноту было не разобрать дороги:
– Где мы?
– Уже подъезжаем, почти у Крутого взвоза, – бодро откликнулся Дмитрий.
– Темно-то как! – неподдельно удивилась она, пошарила рабочие рукавицы, оброненные во сне, невольно прикоснулась к бедру парня, замерла, немного повозившись, в конце концов, подняла верхонки, валявшиеся в ногах, отодвинулась к окну и принялась рассматривать далёкие огоньки медленно приближающегося села.
Бабушка Агафья уже открыла ворота в ожидании машины. Дмитрий запятил грузовик во двор и вывалил сено, отъехал, соскочил с подножки и посмотрел на свою работу – стожок стоял ровно, чуть наклонив верхушку.
– Ты ничего не делай, завтра приду и сам поправлю.
Бабушка шла следом и благодарила бесчисленное количество раз, пока Дмитрий закуривал и посматривал на девчонку, пытавшуюся закрыть на задвижку старые покосившиеся скрипучие ворота.
Агафья взглянула на Серафиму, потом на Дмитрия, приблизилась к парню и спросила так, чтобы не услышала девушка:
– Ну-у, помогла тебе Серафима?
Парень покосился на старушку и, прищурившись, ответил:
– Не-е, бабушка, в следующий раз с тобой поеду. – Агафья вопрошающе посмотрела в его глаза, а он добавил тише: – Всё-таки с девчатами лучше на сеновале, а не на арбе, не сподручно…
– Ух, стервец, – захохотала бабушка и толкнула его сухим кулачком в бок, – как не совестно-то?!
Парень раскатисто с удовольствием засмеялся в ответ, заскочил в машину и уехал.
* * *
В родном селе Серафимы было около двадцати казачьих семей. Это были семьи, которые во время Столыпинской реформы сорвались с насиженных мест в поисках лучшей доли и отправились в необжитую далёкую Сибирь. Местные встречали переселенцев неохотно: не хотели пускать в свои поселения «рассейских», ведь приходилось им земли под пахоту и покос выделять новосёлам, а старожилы не хотели делиться землёй: ей кормились, она обогащала крестьян, давала возможность увеличивать поголовье скота, больше сеять льна и пшеницы. Тогда частенько даже случались столкновения между местными мужиками и пришлыми.
Теперь уже в селе было много приезжих. На то она и советская власть, чтобы всех уравнять и даже породнить разные народности и культуры. Но казаки чётко разделяли своих и чужих, к не-казакам относились снисходительно, и поначалу с ними старались не родниться, втайне соблюдая свои родовые устои.
Со временем, как бы они ревностно ни блюли свои традиции, однако стали понемногу забываться казачьи обычаи, и постепенно они пустили в свою культуру нечто чужеродное, «мужицкое», как говаривали деды, «лапотное». После коллективизации было уже не зазорно жениться на крестьянских дочерях. Иначе, где сыщешь казачек, коли в округе только родственники и проживают? А закон крови пуще всего соблюдали казаки, никогда не сватались к ближайшим родственникам.
Дед Егор не успел посвататься, как началась Империалистическая война, он отбыл на фронт. Спустя годы оттуда он привёз красавицу-казачку Павлинку, а вместе с тем и множество трофеев. Чудом смог уберечь даже шашку. Особое место заняла она в доме Самохиных – на стене, над хозяйской кроватью. Вскоре огненным колесом прокатилась по Алтаю Гражданская война. Дед и здесь не остался в стороне – воевал за красных. Братоубийственная война сильно его изменила, словно коростой покрылась его душа. По возвращении домой, обнаружив, что многие из его семьи сгинули, Егор стал скрытным и недоверчивым, мало говорил, а шашку надёжно припрятал.
Советская власть ревностно принялась изымать холодное и огнестрельное оружие у населения. В первую очередь принялись за ветеранов Империалистической и Гражданской войны. Его долго таскали на допросы, он упрямился и повторял суровому чекисту, что сгинуло, дескать, оружие в пылу гражданских сражений. Учинили обыск, перевернули всё вверх дном в доме, в сарае, в скотном дворе, на сеновале, даже в курятник забрались, но кроме паутины и вони ничего не нашли.
Долго его держали под арестом, не доверяли: в Империалистическую до ефрейтора дослужился, не сразу на сторону красных перешёл, долго раздумывал, за брата – разведчика белых, вступился. Егор же терпел побои и пытки, а на всех допросах пожимал плечами: «Дак, где ж я вам найду шашку-то? Она давно где-то в полях сгнила». Не добившись от него путного слова, отпустили домой, при этом наказав местным осведомителям, ярым коммунистам, присматривать за «ненадёжным элементом». Надо же, как жизнь повернулась, былой казак, воевавший за свободу русского народа от угнетателей-буржуев, стал ненадёжным элементом. Он понимал, почему к казакам возникло недоверие – казаки всегда были опорой царя, а в Гражданскую стали главной ударной и идейной силой белых. Он краем уха слышал, что недавно прошли страшные гонения на казаков; узнал, как проходило «расказачивание» на Дону и Кубани – земля слухами всегда полнилась, да и свидетели того стали нет-нет да появляться. Говорили меж собой тихо, знали, что и тут, в Сибири, следует готовиться к худшему.
Шашку ту нашёл уже внук Егора – Дмитрий, когда полез на крышу боровок переложить. Раскопал землю вокруг кирпичной кладки и совершенно случайно наткнулся на тканный свёрток с красивыми ножнами. На все вопросы дед отмахивался, боялся говорить, но горячему парню было не уступить в упрямстве. Дед покряхтел в кулак, помялся и поведал тайну сей находки:
– С этой шашкой я воевал в Первую мировую. Потом в Гражданская. А после Гражданскую, а после случилось расказачивание. Потому и спрятал, приберёг на всякий случай….
– Как это «расказачивание»? По истории такого не помню что-то! – оживился парень.
– Хе, ясно-дело не помнишь, об этом и не писали в книжках. Как это тебе там напишут, что тысячи казаков расстреляли только за то, что они казаками были?!
– То есть как это? – в голове не укладывались слова деда.
Дед нехотя отмахнулся:
– Потом расскажу, сейчас недосуг…
Дмитрий вертел в руках шашку, рукоять её приятно лежала в ладони, он попробовал взмахнуть ей, та молнией рассекла воздух. В глазах его озорно заблестели бесовские огоньки, парень воодушевился:
– Вот это находка! Она же до сих пор острая как бритва!
– На кой тебе это? Оставь. Уже другие времена, не этим теперь воюют, – с напускным безразличием рассуждал дед.
Дмитрий с жалостью посмотрел на блестящий клинок, провёл пальцами по острому лезвию, ещё помнивший ладони деда Егора, оценил остроту и вдел в ножны, но мыслей своих не оставил и с озорством принялся упрашивать:
– А управляться с ним научишь?
Егор поправил седые усы, серьёзно исподлобья поглядел на парня и загадочно ответил:
– Посмотрим, на что ты гож.
Сам дед Егор не раз примечал, что в парне бушует казацкая кровь – он прекрасно держался верхом даже на неосёдланной лошади. Когда начал поучать мальца джигитовке, тринадцатилетний парнишка хватал всё налету: ловко вставал на круп лошади, пролезал на бегу под брюхом, спрыгивал и вновь вскакивал в седло. О таком чудачестве деда вскоре уже знал весь околоток. Егор с усмешкой отшучивался: «В цирк парня готовлю». И постепенно кривотолки стихли.
А тут ещё малец на шашку наткнулся, а это холодное оружие, за такое могут и в тюрьму посадить. Здесь нужно было по-другому. Тогда Егор приготовил кожи сыромятной, сплёл нагайку и стал юношу поучать с ней управляться. До казацкого оружия дело не дошло – дед помер на Покров. Шашка тоже куда-то запропастилась…
Матвей Егорыч с облегчением вздохнул – теперь уж точно парень забудет про свою затею. Но в сердце затаился страх – стал за сына бояться, видя его неутомимую лихость и бесстрашие.
Год, когда помер дед Егор, для Дмитрия был самым тяжёлым. Поначалу он места себе не находил, глубоко и болезненно переживал его кончину. Не знал он и про наказ дедов, что перед смертью был дан отцу: «Парень крепко к нашей воинской науке прикипел. Сам, поди, видал, что он на коне вытворяет, сущий бес… Сейчас у него кровь в жилах кипит, горячий шибко, но погляди, придёт время, кровь поостынет, в зрелось духовную взойдёт и разумнее станет, тогда и можно ему мою шашку отдать… А упражнения, коими его учил, пусть не оставляет, может сгодится в жизни…»
Про тот разговор, конечно, отец не рассказал. Вскоре проводил сына в армию. и всё забылось.
Спустя два года Дмитрий вернулся другим, возмужавшим и забыл былые увлечения. Теперь его больше интересовали девушки, а не оружие. Да и девушки вились вокруг него цветастой стайкой: сначала Лида поманила пальчиком, потом Танюшка подолом вокруг него крутила, тут ещё и Серафима парню приглянулась, нет-нет да и засматривался на миловидную девушку, а тут ещё и Глашка проходу не давала. Выбирай любую – всякая рада за бравого парня пойти замуж.
8.
Дмитрий иногда заглядывал к старушке: то забор от метелей падал и ломал яблоньку, то вьюгой железный лист с крыши срывало и уносило в чужие огороды, то ещё что-то случалось у одинокой пожилой женщины. Самохины всегда откликались на чужую беду, ничего взамен не просили – у вдовицы последнее дело деньги брать.
После сделанной работы бабушка усаживала парня за стол и угощала пирогами да шанежками, ватрушками да хворостом. Всё, что было в её запасах, хранящееся в холодной кладовой, тащила на стол.
