Дмитрий не обращал внимания на сплетни: о нём и не такое судачили. Парень часто по-соседски заглядывал к бабушке Агафье. Его порой и звать не приходилось: ещё беда не случилась, а он тут как тут, хватается за любое дело. Да и как не помочь по-соседски, когда в доме мужичка нет, и обе, старая да малая, маются и справиться не могут?!
В мае Агафья пригласила на разговор Дмитрия. Гостя старушка угощала чайком да стряпнёй, даже самогон поставила на стол. Дмитрий был в весёлом расположении духа, осмотрел празднично накрытый стол и задорно сказал, подмигнув Серафиме:
– Что-то ты темнишь, бабушка Агаша. Словно на смотрины позвала!
Девушка вздрогнула и поперхнулась чаем.
– Чего говоришь, негодник? Девчонка чуть не захлебнулась кипятком! Я тебя, Дмитрий, позвала о помощи просить, а не шутки шутить. – гневно осадила шутника Агафья. После этих слов парень замолчал и потупил взгляд. Агафья рассудительно продолжила: – Серафима у нас сирота, сам, поди, знаешь, как её тётка обидела. Так вот, просить я тебя хотела, чтоб помог ты ей дом бабушки Дуни привести в надлежащий вид. Дом-то от времени покосился, да и внутри не весть, что твориться, негоже в такой дом заезжать и новую жизнь начинать. А ты парень, как я знаю, толковый, неплохой плотник – помнится, сам родительский дом перестраивал.
Во время неторопливой речи старушки Дмитрий жевал пирог, время от времени посматривал на потупившую взор девчонку, зардевшуюся маковым цветом. Та не могла себе места найти, так испугалась, что и глаз не смела поднять, сидела за столом тихая и рассматривала в чашке плавающие чаинки.
– Мы сходим и посмотрим, что там можно сделать, – бодро сказал парень, встав из-за стола.
Серафима вдруг подскочила на стуле, как ужаленная, и произнесла обиженно и совершенно невпопад:
– Деньги у меня есть!
Дмитрий захохотал громко и раскатисто, по всему было видно – такого ответа он не ожидал.
… Долго осматривали они дом, а когда закончили, Дмитрий сел на завалинку, закурил:
– Конечно, дел тут непочатый край: завалинку надо убирать и фундамент лить, может, нижние брёвна придётся заменить, окна все поменять – уже рассохлись, зимой от них холодом будет тянуть, однозначно пол менять, крышу заново перекроем. Пока всё. Сегодня всё прикину по материалам.
Серафима хлопала глазами и ничего не понимала. Дмитрий огляделся ещё раз, задержал взгляд на печке и подытожил:
– Печь сам переложу.
С этими словами он шагнул на улицу, а девчонка плелась за ним следом, как привязанная.
– Сколько у тебя?
Она неуверенно выпалила:
– Семьдесят пять.
– Негусто, – протянул парень, бросил окурок в землю и придавил носком сапога.
– Так не надо убирать завалинку и окна менять, только пол да потолки сделать! – торопливо высказалась девушка, следуя за ним по пятам.
Дмитрий вышел на крыльцо, неторопливо нашарил пачку папирос в кармане, закурил и, прищурившись, задумчиво ответил:
– Посмотрим.
Каждый раз было трудно разговаривать с ней, слова сами с языка не хотели слетать, будто вымучивал каждое слово, и шутка, как на зло, на ум не приходила. Порой это злило парня и обескураживало – не водилось такого за ним, чтоб как красна девица смущался. И вроде знал он её сызмальства, и дружба меж ними водилась, относился он к ней как к сестрёнке, но всё же, когда она была рядом, в его душе возникали странные необъяснимые чувства, и даже на подвиги вдруг начинало тянуть с непонятной силой. Такое впервые произошло, когда Дмитрию было четырнадцать лет.
Однажды Серафиме купили новый велосипед. Она колесила по переулку и радостно пела песенки. Оттолкнётся от земли, проедет пару метров, крутнёт раза два педали, опять остановится и снова отталкивается ногой.
В это время Дмитрий с отцом вернулись с покоса. Парень заводил коней во двор, как в этот момент увидел соседского мальчишку, коршуном кружащего вокруг маленькой тоненькой девчонки. Он бегал кругами, задирал Серафиму и пытался отобрать велосипед. Дмитрий скорым шагом направился к обидчику. Задира поднял тяжёлый гладкий камень и кинул его на колесо, новые блестящие спицы уродливо погнулись от удара, руль выбило из её рук, велосипед беспомощно завалился на бок. Торжествовать злодей не успел: сильный удар сшиб его с ног. Мальчишка сидел на земле, недоумевающе вертел головой и утирал рукавом свой конопатый расквашенный нос. Спохватился было дать сдачи (оба парня были ровесниками), но Дмитрий с маху усадил его на задницу, потом грозно и страшно сказал:
– Ещё раз её тронешь – со мной разговаривать будешь.
Серафима плакала, взявшись за руль сломанного велосипеда, и не знала, как вести его домой. Дмитрий заглянул в её глаза и ласково сказал
– Починим. Не плачь, – и вдруг предложил: – Хочешь верхом прокатиться?
Они загнали велосипед во двор и убежали кататься на Булате. Дмитрий сидел позади и держал поводья, Серафима – впереди. Одной рукой парень придерживал девчонку, а то ненароком свалится с жеребца, ведь толком не умеет сидеть верхом. Спустились вниз по переулку к реке, отпустили коня воды напиться.
– Ты знаешь, что кони самые верные животные? – спросил парень, наблюдая за конём, хлюпающим по протоке и жадно припадающим бархатистыми губами к воде.
– Вернее собаки? – заглянула в его глаза Серафима своей голубой стынью.
– Вернее, – кивнул парень. – Моего деда во время Гражданской войны конь вынес с поля боя. Он был ранен пулей, а конь к своим его принёс.
Серафима недоверчиво посмотрела на Дмитрия и тихо произнесла:
– А я коней боюсь. Они лягнуть могут.
Парень засмеялся:
– И то верно. А ты сзади не подходи – тогда не лягнёт.
– И затоптать могут… – тише добавила девочка.
– Могут. Они змей топчут. Сам видел на покосе прошлым летом.
Жеребец выпрямился, встряхнул гривой, фыркнул и вышел на илистый берег. Дмитрий потянул Булата за поводья, похлопал по лоснящейся сильной шее, ловко вскочил верхом и подал руку Серафиме. Она ухватилась и легко, без натуги уселась в седло.
Возвращаться домой не хотелось, и парень вдруг предложил:
– Сегодня у бабушки Ульяны пироги. Поедем?
Девчонка живо закивала головой, и они отправились в гости.
Бабушка Ульяна разменяла уже седьмой десяток, но всё так же привечала гостей, особенно любила, когда к ней заходили внуки.
На крыльцо вышла сухонькая старушка. Её лицо было испещрено глубокими морщинами-сеточкой, седые редкие пряди волос выбивались из-под платка, тёмно-синие глаза горели какой-то строгостью и мудростью. Она согнулась от времени и передвигаться ей было неимоверно тяжело. Заметив у ворот жеребца с наездниками-ребятишками, она проковыляла на крыльцо, опираясь на клюку.
– Ох, Димушка, женихаешься уже? – радостно приветствовала бабулька, ковыляя с крыльца к воротам. Она торопливо потянула тяжёлую старую створку ворот и впустила наездников во двор.
Парень смутился и не нашёлся, что ответить.
– Бабуль, а пирожки ещё остались?
– Ой, батюшки, они ж у меня в печи сидят! – досадливо всплеснула она руками и суетливо поковыляла в избу. На улицу вырвался приятный аромат хлеба. Из темноты комнат послышалось:
– Проходите, ребятки, отведаете моих шанежек.
Дмитрий привязал повод к ветхому забору и кивнул девочке, мол, идём за мной.
Посреди комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью с ажурным узором. Затейливые цветы, листики, завитки, птичек, которые соединялись тонкой сеточкой нитей и рождали замысловатое кружево. На божнице, на полке под потолком, где хранились старые, но всё же используемые в быту чугунки, горшки, крынки и берёзовые туески, на книжной этажерке – всюду лежали салфеточки с ажурной вязью. Старинная швейная машинка на кованной станине была накрыта такой же большой салфеткой с вышитыми фигурами девушек и парней, образующими круг. Одни девчата стояли подбоченясь, другие шли в пляс, размахивая платочком, парни выплясывали «казачка» и играли на гармошке.
Бабушка заметила любопытство гостьи и улыбнулась беззубым ртом:
– Это я ещё по молодости мастерила. Раньше девка не смела сидеть без дела. Собирались в чьём-нибудь доме, в сенцах, и на вечёрках друг перед дружкой соперничали, кто красивше салфеточку вышьет.
Она разлила чай, достала из буфета горсть конфет и насыпала в простую, выщербленную у края тарелку, а потом долго рассматривала девочку подслеповатыми глазами и наконец спросила:
– А ты чья такая?
– Надеждина! Серафима!
– А-а, знаю, отца твоего выхаживала после войны. Хороший человек был.
– Вы в больнице работали? – глаза девочки наполнились любопытством, она смешно таращилась на старушку.
– Не-ет, не в больнице, дома выхаживала. Помнится, в войну твой папка попал к немцам в плен, но вскоре сбежал и пришёл к своим. Он рассказывал, что из семерых выжили тогда, он и парнишка-артиллерист. Оба были без документов. Их долго допрашивали, а потом отправили в лагерь на поселение, как предателей.
Бабушка замолчала и задумалась.
Это было в августе 44-го года. Тогда Алексей спасся, но не думал, какой ценой это спасение ему отзовётся. Его отправили в ГУЛАГ как предателя, потому что не сумел достойно принять смерть и сдался в плен, как последний трус. Война…и кто поймёт – предатель он, пособник фашистов, или настоящий коммунист, герой, чудом спасшийся от смерти?
Вернулся лишь в 49-м, измотанный, уставший, поседевший, как лунь, и потерявший всякий интерес к жизни. Четыре года лагерей оставили глубокий след в его душе. Мария лечила его, спасала, отогревала душу теплом своего сердца. Отогрела… Казалось бы, жизнь наладилась: по чужим углам не мыкались – жили у родителей Марии, держали небольшое хозяйство, Алексей устроился в колхоз, Мария работала в больнице. Но главное счастье всё никак не приходило: дети никак не рождались, возможно, на здоровье Марии сказались фронтовые годы.
