Евгения Аксентьева – Серафима (страница 14)
– От папиросы ещё никто не сгорел!
– Много ты знаешь! – огрызнулась Любка и, немного подумав, сердито добавила: – Мне и Борьки хватает. Суд был, присудили мне выплачивать полторы тыщи рублей. Не хватало, чтобы и Серафима потребовала вернуть эти деньги!
– Вот ты и молчи. Погостит немного и уедет. Да и вообще, она учиться собралась… На кого она хотела.
– Не знаю. Мы об этом не говорили, – растерянно проговорила Любка.
– Ну вот. А там и комнату в общежитии ей дадут. Со временем и личное жильё получит. Зачем ей сюда возвращаться? Не резон!
Любка промолчала.
Вскоре в доме всё затихло. Громко и тяжело захрапел Миша, ему вторил глухой храп тётки. Серафима сидела на постели и плакала. Ещё не рассвело, когда она покинула дом, даже не попрощавшись с родственниками.
Старые ходики отмерили полдень, на кухне стало оживлённо, бабушка Агафья копошилась на веранде у плиты.
– Так я и не знаю, что с ней там приключилось. Молчит, – в пол голоса сетовала старушка, разговаривая с кем-то на кухне.
Серафима на миг оторвала голову от подушки, прислушалась.
– Может, обидела её тётка… – донёсся тихий басовитый голос молодой женщины.
– Ох, Матрёна, не знаю. Кабы чего дурного там не произошло. Попробую с ней поговорить. Там посмотрим…
– Эх, хорошо Любка устроилась. Нажаловалась, что в нужде, и ни копейки девчонке не отправляет, а она здесь, бедная, надсаживается на ферме. Хоть бы совесть поимела…
– Ишшо не вечер. Отольются кошке мышкины слёзки. Девчонке бы экзамены хорошо сдать, а там поступит, и забудется былое лихо, – и чуть подумав, добавила: – А то, что Симушка умеет работать, это даже хорошо, в городе одна не пропадёт. Помяни моё слово!
Дверь гулко хлопнула, голоса женщин звучали глухо с улицы.
Неведомо сколько девушка проспала. Тело всё ныло, слушалось нéхотя, каждое движение отзывалось болью. Вставать не хотелось, долго лежала, уставившись в потолок, слушала шорохи дома, тиканье часов, завывание ветра и скрип ставней.
За окном сгущались сумерки, в кухне зажегся свет и дом ожил в хлопотах старушки: забрякала посуда, заскрипела дверка печи, защёлкали дрова, забурлила вода в чугунке, и вскоре потянуло по всем комнатам ароматом свежесваренных щей.
Агафья заглянула в комнату, долго присматривалась в полутьме – спит ли девчонка или нет, неуверенно спросила:
– Вечерять пойдём?
Серафима пошевелилась, швыркнула носом. Старушка присела на край кровати, провела по ногам тёплой ладонью:
– Ну и чего ты? чего?
– Просто я дурочка! – всхлипнула девушка. – Поверила ей, а она родной дом продала. Теперь я без своего угла осталась.
– Это ещё не горе. Ну и пусть радуется, что обманула тебя, что дом отобрала, ей всё отольётся, тут не сомневайся, – тепло заговорила старушка, поглаживая её по голове. – Пусть она радуется, что получила своё. А ты живи у меня. Я всё равно одна, а вдвоём нам веселее будет. Да и не обеднею я от куска хлеба и стакана молока.
– Так не могу я у вас постоянно… – не унимая слёз, говорила девушка.
Бабушка задумалась, не знала, как утешить сироту.
– Если стесняешься у меня жить, так знай, что дом твоей прабабки Евдокии целёхонек стоит. Сходи и проведай, может, жить там можно. Какой-никакой, а всё-таки свой угол!
– Этот тот, что в конце улицы?
– Он самый. Подновить его только, а так… Не хочешь со мной, живи отдельно.
– Сергей Иванович уговаривает пойти учиться на ветеринара. Говорит, из меня будет толк.
– Значит, хочешь здесь остаться? Может, это и правильно, как говорится, где родился, там и сгодился.
Конечно, Агафья приободряла девчонку. Она-то знала, что дом, оставшийся после прабабушки Евдокии, был ещё древней родительского: полы перекосились, с потолка от сырости штукатурка частично обвалилась, оставшаяся могла в любую минуту рухнуть на голову. Но как поддержать сироту, чтобы не отчаялась, не разочаровалась в людях и не обозлилась?..
Серафима вытерла слёзы рукавом кофты и неуверенно спросила:
– Разве так бывает, чтобы родственники из-за дома такое творили?
– Ох, внуча, и не такое бывает! Век поживёшь, такое повидаешь, не приведи бог! Есть такие люди, сами свою жизнь выстроить не могут, во всех бедах кого угодно клянут. Вот, например, Любка ухватилась за мужика своего, Борьку, пьяницу несчастного, видите ли, у неё любовь. Он и деньги все в доме пропивал, даже детям не на что было одежды купить, и её, дурочку, колотил, а она с ним нянчилась, пылинки с него сдувала. В итоге осталась одна с оравой ребятишек.
Серафима утирала слёзы, слушала бабушку и никак не могла понять: тётка столько зла ей сотворила, а бабушка её жалеет, называет неразумной и несчастной женщиной. А у этой «несчастной» всё хорошо: и дом есть, и дети, и новый муж. Где ж она несчастная?
– Что ж… Тогда подновим домик немного, потом въезжай и живи. А она пусть от своей жадности лопнет. Бог не Тимошка, видит немножко! Всё ей вернётся, окаянной!
– За что она так со мной? Ведь я с ней честно, а она…
– Ну как сказать?.. Не ты виновата. Любка сама по себе такая. Злая у тебя тётка. Всю жизнь зло на сестру старшую держала и, видно, на тебя держит. Зависть это, зависть и непомерная жадность… – старушка внимательно посмотрела на заплаканную девочку, тяжело вздохнула и осторожно попыталась объяснить девушке: – Видишь ли, не все такие добрые и отзывчивые, какими были твои родители. Мария была тихая и ласковая, никогда дурного слова я от неё не слышала. Брат у них старший был Михаил, на фронт его забрали, там и погиб. А самая младшая из них – Любка. Ох, и своенравная росла. Она была поздним ребёнком в семье, мать и отец в ней души не чаяли, баловали, многое позволяли. Вот и выросла девчонка капризная и себялюбивая. В начале войны Мария окончила курсы медсестёр и вслед за братом на фронт ушла. Всё хозяйство и заботы свалились на плечи Любки. Но война есть война. Всем тогда было тяжело. Из каждой семьи забирали мужей и сыновей. Страшно было…
– Так мама же вернулась! За дедом и бабой потом долго ухаживала!
– Всё верно. Мария вернулась, правда, вся больная. Жила вместе с родителями. А Любка ещё в конце войны выскочила замуж и переехала к мужу. С Борькой она жила плохо, хатёнка маленькая у них, а деток много народилось, как говорят, семеро по лавкам и все есть хотят. Поэтому Любка частенько бегала к родителям и жаловалась на свою несчастную долю. Однажды набралась наглости и предложила поменяться с родителями домами. Но те отказали. Ох, как кричала она на улице: «Вы меня не любите! Вам куды такие хоромы! А у меня орава какая! Вы всё для Машки стараетесь, а про меня забыли! А у Машки ни котёнка, ни ребёнка!» Дед твой был строгий, обрубил её раз и навсегда: «Вышла замуж – живи с мужем. Сама добро наживай, сама хозяйство умножай! Мы как могли помогали, полдвора скотины вам отдали!»
С тех пор Любка забыла дорогу в отчий дом. В то время вернулся твой отец. Мария разрывалась между стариками и больным мужем. А когда умерли родители, тебе уж годика три было, тогда-то и началась настоящая война. Любка, как дочь, имела право на долю в доме, но это по закону, а по-человечески – где ж она была, когда родителям помощь нужна была, уход и забота? Кто их в последний путь провожал? Правильно, Мария! Любка и носа не показала в тот дом. Зато после похорон пришла и такой скандал учинила, не приведи бог! «Отдавай, – говорит, – моё наследство!» Мария тогда ей денег дала в счёт её доли. На эту сумму твоя тётка могла легко купить хороший, добротный дом. Но её муж, пьяница, всё пропил, а Любка продолжала винить сестру во всех своих бедах, вновь требовала деньги, скандалила. Но потом затихла и лет десять молчала. Остальное ты знаешь: взяла опеку над тобой и лихо провернула дельце.
– И что мне тогда делать?
– Решай сама. У тётки твоей умок с ноготок, не вдумчивая она. Если пожалуешься в опеку, то на неё дело заведут, а то и в тюрьму посадют. Ребятишек в детдом заберут. И тебя тоже! Так-то!
Девушка задумалась, в этот момент ей стало жалко не себя, а своих братьев и сестёр: лишать их дома и семьи было бы самым подлым и низким поступком. Пусть Любка была никудышной матерью, пусть творила зло, сама того не понимая, но зачем наказывать детей из-за нерадивой матери? Лишать детей семьи было бы вверх жестокости. А родных Серафима любила, какими бы они ни были: просто других у неё не было.
Тем временем бабушка убежала на кухню и принялась вновь хлопотать у печи, втащила ловко большой противень с ватрушками и пирогами на под4, где дышало тепло, подрумянивая сдобу, смазала её гусиным крылом, обмоченном во взбитом яйце, и аккуратно задвинула обратно.
11.
Жизнь потихоньку налаживалась, появилось немало людей, желающих помочь сироте: вся улица интересовалась жизнью Серафимы. К дверям Агафьи несли мёд, мясо, домашнюю колбасу и сыр – сердобольные соседи старались помочь девушке, сокрушались о её нелёгкой судьбе. На что бабушка сердито бурчала: «Что ж, у нас денег, что ли, нет?! Дают подаяние, словно мы безрукие!» Матрёна успокаивала распалившуюся старушку: «Не сердись, люди делают это от доброты». Но Агафья почему-то не испытывала благодарности, а ещё больше негодовала. И не зря она сердилась. Вслед за людской помощью пришли и сплетни: «Девчонка прибедняется, а у самой полна хата добра», «Тётка её зовёт к себе, а та ни в какую. Свободы захотелось», «Казалось, такая скромница, а с Самохиным крутится. Неровен час, в подоле принесёт, будет Любке забот такую ораву воспитывать!»