Евгения Афанасьева – Семь процентов надежды (страница 5)
В конце концов, мало ли почему человек может тусить в клубе, не снимая куртки. Может, в очередях толкаться не хочет или гардеробу не доверяет. Карчи, в общем, тоже не доверял. Куртку отдал, конечно, но распихал всё, что мог, по карманам джинсов. Неудобно — страсть, но зато всё при себе. И, кстати, кошелёк тоже при себе, и в нём лишняя десятка злотов на ещё один бокал пива.
Сегодня можно.
А прямо сейчас, пожалуй, даже не повредит.
Карчи протолкался к бару. Отвёл глаза от дрожащего неона вывески, толкнул к бармену купюру. Тот смерил Карчи взглядом, налил чего-то из другого крана. В темноте клуба пиво казалось чёрным и каким-то густым; Карчи отпил, с благодарностью кивнул бармену.
В следующий раз — только тёмное. Определённо.
Вспышка света — и клуб взорвался овациями.
— «Ак-цент»! «Ак-цент»!
Кричали сначала вразнобой, но через несколько секунд словно слились в одно стоголовое, стоглоточное существо, зовущее музыкантов на сцену. Карчи подался вперёд, жадно вслушиваясь в первые ноты, легко перекрывшие гул — гитара, синт, барабанная дробь; долгий, долгий аккорд повис над залом, словно туго натянутая нить... и сорвался, рассыпался стремительным перебором, опёрся на мерно стрекочущий бас. Через долю секунды откликнулся синтезатор, и наконец первые слова со сцены упали в зал.
...Карчи не помнил, когда успел допить пиво — он подпевал, даже прыгал в такт зажигательному «Шраму на асфальте»; сбивал руки в аплодисментах; растворялся в музыке целиком — и на какое-то время совсем перестал думать. Зацепился за вьющийся под сценой хороводик, проплясал несколько тактов — впереди прыгал тот парень в защитной куртке, и Карчи видел широкую, заразительную улыбку...
...не, этот точно нормальный. Рассыпаться не собирается, совсем даже наоборот — вон как отплясывает!
Эге-гей, «Акцент», давайте, зажигайте!
Час прошёл, два — неважно, Карчи потерялся во времени, осталась только музыка, гул зала, эхом подхватывающий знакомые строки; вспышки софитов, разноцветные пятна света, скользящие по залу...
Музыка стихла, зал отозвался аплодисментами, свистом, криками. Вит Савицкий шагнул вперёд, ближе к краю сцены. Откинул взмокшую прядь со лба.
— Спасибо! — крикнул в зал. — Но напоследок мы приготовили кое-что особенное. Встречайте: Ива Вранеш!.. И новая версия «Неоновых снов» — этого вы ещё не слышали!
А, вот и особый гость. Карчи выпрямился, пытаясь разглядеть — что там на сцене?
За чужими головами толком ничего не удалось разглядеть; Карчи заработал локтями, проталкиваясь вперёд; протиснулся в первый ряд.
...девушка. Маленькая, худая. Глазищи в пол-лица, даже из-под сцены видать. Встала рядом с Витом.
Гитарист, Март Кошут, заиграл; задали ритм барабаны и бас, и девушка запела — сначала негромко, робко, но потом голос набрал силу.
Красиво поёт, покачал головой Карчи. Чисто. Обычно женские голоса ему не очень нравились, но сейчас что-то зацепило. Девушка... Ива, кажется?.. пела, шаря взглядом по залу — искала кого-то, что ли?
Остановила взгляд на Карчи. Допела куплет, глядя ему прямо в глаза.
Как будто для него одного пела.
А уж когда свою партию пропел Вит... а уж когда они завершили припев вдвоём...
А хорошо. А прям хорошо! Карчи нащупал в заднем кармане джинсов небольшой прямоугольник из плотной бумаги. Пожалуй, этот билет стоит оставить. На память.
Последние гитарные ноты затухли над залом. Вместе со всеми Карчи захлопал, даже засвистел громко, пронзительно, от избытка чувств...
...и словно эхом, словно в ответ — в груди словно что-то бухнуло, взорвалось салютом, золотом вспыхнуло перед глазами; волна тепла прокатилась по телу, отозвалась иглами в кончиках пальцев. Карчи заорал что-то совсем нечленораздельное.
Голова — лёгкая-лёгкая.
И внутри как будто гудят какие-то струны. Золотые струны.
...когда наконец стало ясно, что концерт закончился, когда клуб уже начал пустеть, Карчи вышел на улицу. Потянулся — внутри ещё играло странное, хмельное веселье, и пиво тут было совершенно ни при чём.
Хорошо-то как!
Прохладный осенний ветер ласково коснулся разгорячённого лба. Карчи тряхнул головой, пробежался пальцами по волосам. Улыбнулся...
...серое. Серый пепел на сером асфальте — скользнул змейкой под ветром, забился в треснутый бордюрный камень.
Сердце глухо бухнуло в ушах; Карчи заозирался, но...
Люди. Идут куда-то, прогуливаются, спешат домой. Смеются, хмурятся, машут руками, разговаривая по телефону.
Свет в окнах — рыжий, золотистый, белый.
Серый пепел на сером асфальте.
Ледяной, липкий камень снова дрогнул где-то в горле.
Корпус распределительной коробки на столе распахнул крышку, оголяя потроха — печатную плату, сороконожки микросхем, пухлые бочонки резисторов, разноцветные таблетки конденсаторов. Провода паутиной заплели углы, протянулись нервами от одной детали к другой.
Эвр откинулся на спинку стула. Смерил коробку взглядом. Повертел в руках катушку — пухлый бублик, обмотанный медным проводом.
— Ровно намотано. Где брал?
Из кресла-кокона в углу донёсся смешок.
— У твоего, с Мукомольного. В расходы только не подшить...
— Ага, у Таракана аллергия на чеки, — фыркнул Эвр.
Кресло скрипнуло, из него показались ноги в потёртых джинсах и кислотно-жёлтых кроссовках. Потом выкарабкался и весь Вида — выцветшая, когда-то чёрная футболка с надписью «Я делаю на компьютере клац-клац-клац», встрёпанные короткие волосы, наушники на шее.
— Я к нему больше ни ногой. Ты ему слово...
— Он тебе десять. И ещё какую-нибудь неучтёнку из-под полы.
Вида потянулся, подошёл к «питательной тумбе». Щёлкнул кнопкой на чайнике, порылся в ящиках, зашуршал пакетами. Звякнула крышка заварника — опять, небось, будет свои зелья заваривать, юное дарование.
— Спасибо, что заехал, а то я с новыми «коробочками» тут чуть не помер. Томен рвёт и мечет: срочно ему, понимаешь? Слышь, это... щёлкни кофейком, пожалуйста?..
— Томен не умеет рвать и метать, — хохотнул Вида, нажимая кнопку. — Томен вздыхает и смотрит поверх очков, как грустный филин.
— Ага, только этот филин как вцепится, не отобьёшься.
Вида сцапал горсть печенья с тумбы, налил в кружку чай и снова исчез в кресле, только кроссовки сверкнули.
— Хорошо, что хоть по Нагорью калиброваться можно, — подал голос уже из своего кокона. — Там же все спокойные, как... как... Я по логам смотрел утром — на Северном объезде опять нервно, в центре какая-то феерия странная... а Нагорье прям точка ноль.
Кофеварка щёлкнула и выключилась. Эвр плеснул себе кофе, устроился на своём месте поудобнее, закинул ноги на стол.
— В центре сейчас студентики феерят наверняка. Себя вспомни, когда только поступил. Сезонный коэффициент. Занеси в переменные, когда подкручивать будешь.
Вида фыркнул.
— Слушай, — протянул, — я всё у тебя спросить хотел... Ты же мог в столице остаться. А тут...
Эвр вздохнул. Поставил чашку на стол.
— Мог бы, — негромко сказал, закидывая руки за голову. — Погоны в три звезды, машина с водителем. Кабинет, секретарша — ноги, сиськи, все дела. Бумаги, бумаги, бумаги. Грызня. В Далеграде высказался пару раз, ну и... Знаешь, я лучше тут. Честнее.
Вспомнилось: полный кабинет штабных крыс. Взгляды и шепотки за спиной. Стук трости вместо привычной быстрой походки. Враньё, чтобы прикрыть чужое враньё.
Всё знаешь, подполковник. Ничего не докажешь.
Грязь.
Хотя идея с секретаршей, конечно, ничего так.
Эвр вытянул из кармана жилетки пачку сигарет, повертел в пальцах, но всё-таки отложил. Томен будет вздыхать. Адъюнкта Драганича, в отличие от всех далеградских аппаратчиков скопом, Эвр огорчать не хотел.