Евгений – Лабиринты разума (СИ) (страница 34)

Ханс прошелся по комнате, отметив, что ноги слегка заплетаются. Внешне все осталось по-прежнему, но, похоже, операция на мозге перевернула весь его внутренний мир. Скачок был слишком резким и потому очень заметным.

Теперь это тот же Ханс или другой? Или от старого осталось только тело? Но Марк изменил и его, добавив несколько новых функций. И любой человек постепенно меняется от рождения и до старости. Почему бы ему тогда ежеминутно не давать новое имя? Что позволяет считать столь текучий набор временных качеств одной личностью?

Характер, мысли, способности, наши привычки? Этот набор возникает, меняется или вообще распадается и исчезает. Сравнительно устойчивые тенденции формируются контактом с внешним окружением. Поэтому вчера заснул один Ханс, а сегодня проснулся другой. Что объединяет обоих, если они и думают уже по-разному? Память? Но с ней можно делать, что угодно. Через свой микрочип Марк может воспроизвести в этом уме любой наспех сляпанный клип, выдав его за родное и бесспорное воспоминание.

Может быть, это непрерывность самосознания, позволяющая протянуть воображаемую нить ложной преемственности через несколько разных Хансов? Но ведь этой непрерывности нет! Глубокий сон без сновидений, наркоз во время операции — там нет даже чувства провала. Отсутствует восприятие пустоты и самого «отсутствия». Тогда засыпающий человек должен в слезах попрощаться с миром, потому что утром проснется кто-то другой, пусть и с той же информацией в ячейках памяти.

У Ханса вдруг закружилась голова. Его буквально распирало от желания разобраться со всем раз и навсегда. Мыслей и идей было слишком много, а он не успевал их даже толком отслеживать. Он словно беспомощно барахтался в стае маленьких стремительных рыбок, пытаясь схватить хоть одну из них. Но тщетно. Подвижный серебристый шар играл с ним, трансформировался в прекрасные и удивительные фигуры, расступаясь перед ним и смыкаясь у него за спиной, но оставлял с пустыми руками.

Что же останется, если отбросить все лишнее — все, что непостоянно? Что встретит внутри, когда пристально всмотришься в плотный слой танцующей во времени пыли? Вечный миг настоящего! Осознанность, где не было прошлого и никогда не возникнет будущего. В этом бесстрастном и неподвижном основании нет мыслей, воспоминаний, надежд, сожалений. Все эти тени скользят где-то сверху, рождаясь и исчезая, но совершенно не затрагивая настоящее, хотя бы потому, что они не являются чем-то, отличным от него. Сознание играет с самим собой вот таким диковинным образом, создавая мистификацию размером с вселенную.

И несметное число чувствующих существ мечутся в бесконечном вихре событий только потому, что поверили в эти события. Их не обманывали, таков принцип бытия. Воспринимаемый мир возможен только в движении, в иллюзии непрерывного изменения, в кажущемся путешествии из прошлого в будущее. Но реально лишь извечное настоящее, а в его неизменной и самосияющей сути нет никого по отдельности…

Потолок вдруг закачался и стал падать, накрывая темнотой бессознательности. Последняя мысль пронзила пониманием — как же все удивительно и совершенно! Неужели он так глупо обманывался?

— Ха-а-анс! — кто-то сильно тряс его за плечо. — Слышишь?

Острый запах нашатыря угрожал окончательно свести с ума. Ханс открыл глаза, инстинктивно оттолкнув чужую руку с резко пахнущей ваткой.

— Я испугалась! Понимаешь меня? Наверное, Нина перемудрила с дозировкой…

Звук, видимо, исходил из красивых чувственных губ над ним. Ханс еще толком не пришел в себя, но уже не мог оторвать от них глаз. Влажные, мягкие, такие манящие — они находились слишком близко. Казалось, мир состоял только из них и присутствовал в качестве размытого фона, чтобы ярче выделить единственно ценное, что в нем имелось.

Ханс потянулся к ним, чтобы приблизиться или даже слиться с этим сокровищем воедино, но губы вдруг отдалились — так, что стало видно и лицо их обладательницы. Атма!

Все встало на свои места, а окружающее теперь выглядело простым и понятным. Больничная палата, красавица-медсестра в коротком белом халатике и незримо присутствующий за камерами Марк.

Что-то в этой картинке Хансу хотелось убрать, а что-то дополнить или даже добавить. Поток необычных идей, атаковавших его перед потерей сознания, иссяк, но кое-что пациент все же запомнил. В самом деле, ведь ничего по отдельности не существует! Так чего стесняться, что ему может грозить?

Действие лекарства прошло, и смысл тех странных прозрений, казалось, потерялся. В уме оставалось смутное ощущение неправильности. Вроде бы забыто нечто ключевое и очень важное. То, что недавно выглядело таким глубоким, совершенным и сложным, стало теперь банальным, мелким и словно опошленным. Вспоминалось все как-то не так. Пропущена и стала недоступна суть, выглядевшая истинным откровением. Еще минуту назад от ее постижения Хансу хотелось одновременно смеяться и плакать. Это переживание вывернуло привычное мироощущение наизнанку, всего на секунды показав все так, как оно есть. Без фантазий, без преувеличений, без приукрашиваний, в первозданной чистоте, не требующей поиска, достижения, улучшения и даже просто движения!

Разочарование оказалось достаточно сильным, чтобы вновь погрузить разум в болото депрессии. Он только что упустил нечто бесценное! Золотой ключ был в руках! Но, ослепив благородным блеском, вдруг выскользнул и улетел во тьму, оставив по себе только жалкий и бесполезный футляр!

Ханс почувствовал себя обманутым, но не бессильным. Теперь его терзал жар желания. Вспыхнувший внутри огонь требовал немедленной жертвы. Скорее всего, на нем испытывали новый наркотик. Его, будто в бреду, бросало из одной крайности в другую.

Яйцеголовые обращаются с ним, как с лабораторной мышью! Но он покажет им, как умеет огрызаться! А эта ладная, аппетитная девка, что так сводит с ума — их сотрудник! Хотят новых опытов и экспериментов? Они их получат!

Атма заметила, как изменилось выражение лица ее пациента, и испуганно попятилась, отступая к выходу. Паническое бегство жертвы всегда раззадоривает хищника, и ее инстинктивная реакция только добавила Хансу решимости и азарта.

Он рванулся, успев схватить ее за запястье уже перед спасительной дверью, и резко притянул девушку себе, словно танцевал с ней грубое и страстное танго. Ткань жалобно затрещала, а пуговицы от халатика пулеметной очередью простучали по стенам. Идеальное женское тело возбуждающе билось у Ханса в руках, напоминая сильную и трепещущую в сетях рыбу. Он так долго представлял эту сцену, что теперь не верил в ее реальность. Неужели с ним все это и правда сейчас происходит?

Атма сделала вид, что хочет позвать на помощь, но Ханс заглушил крик, впившись в ее мягкие и теплые губы. Дремавшие прежде инстинкты взяли верх, и он не остановился бы, даже если бы его отрывали от этой женщины по кусочкам. Его будто нес стремительный горный поток. Происходящее виделось, как в неясном сне, где царила абсолютная власть страсти.

Она поддалась его напору, а стройные, но сильные ноги крепко обвились вокруг него и намертво сплелись. Это слегка насторожило Ханса, и у него мелькнула мысль, что настоящей добычей является не Атма, а он. Ее гибкое тело словно угадывало его желания, меняя объемы, плотность и форму, а требовательные, но нежные женские руки умело ласкали и направляли. Пожалуй, их было больше обычного. Впрочем, все интимные части оказались на положенном месте, а обдумывать анатомические странности Хансу было попросту некогда, да уже и нечем. В голове не осталось ничего, кроме восторженной торопливости.

Он вошел так размашисто и глубоко, будто хотел пронзить насквозь. Атма гибко прогнулась навстречу, ее бедра поднимались под ним в такт его толчкам, но слишком жадно и быстро. Уже через минуту Ханса сотрясло в сладких судорогах. Он скрипнул зубами от смешанного чувства вины, разочарования и вместе с тем невероятного наслаждения, которое, к его удивлению, все не заканчивалось!

Они продолжили синхронно двигаться, подобно идеально отлаженному механизму, с каждой секундой поднимаясь на новую, прежде немыслимую высоту. Они будто плавились и врастали друг в друга, объединяясь в единое, забывшееся в наслаждении существо. Мощные волны наслаждения накатывали одна за другой, не давая и мгновенной передышки, пока две личности не растворились, исчезнув насовсем.

Более не было ни его, ни ее. Теперь существовало только одно лишь движение, создававшее нечто совершенное, красивое и энергетически-сложное.

Неестественно-яркий свет, исходящий от двух слившихся тел, озарил комнату, бросив на стены дрожащие тени и блики. Все вокруг вдруг затряслось, по потолку зазмеились трещины. Где-то разбилось стекло, запахло гарью, и коридор заволокло дымом. Здание словно застонало и ощутимо осело.

Под звук взревевших автомобильных сигнализаций на улицы выбегали испуганные люди, держа на руках детей и домашних животных. Завыла сирена, буграми вздыбился горячий асфальт, а столбы качались и падали, как сломанные спички, волоча паутину искрящихся проводов. Шум рушащихся перекрытий заглушал крики горожан, метавшихся в панике. Но небо оставалось безмятежным и ясным, а над горой Коркувада простерлась яркая тройная радуга. Земля издала низкий грохочущий звук. Вершины ближайших холмов словно поплыли, а потом обрушились темным облаком камня и пыли, разравнивая и погребая под собой окрестные джунгли.