Евгений Жуков – История и философия монергизма. Том 1. (страница 7)

Амвросий Медиоланский

Амвросий Медиоланский стоит на пороге великого богословского прорыва, становясь первым после Киприана Карфагенского отцом Церкви, который с кристальной ясностью провозглашает не просто наследование смерти или тления от Адама, но передачу самой вины — culpa — от праотца всему его потомству. В его творениях пробивается та истина, которую позже Августин разовьёт в полноту богословской системы. Когда Амвросий пишет, что грех Адама и Евы продал всех в рабство — culpa mancipaverit, вина продала — он использует юридический термин mancipare, относящийся к римскому праву собственности, указывая не на метафорическую или образную связь, но на реальную правовую зависимость всего человечества от судьбы первого человека. Это не просто влияние дурного примера, не механическая передача повреждённой природы, но именно вменение вины — юридическая реальность, в которой преступление одного вменяется всем его потомкам.

«Несомненно, все мы вольноотпущенники Христа, и никто не свободен, потому что все рождены в рабстве. Почему ты позволяешь себе высокомерие свободного при рабском положении? О рабское наследие, почему ты присваиваешь себе благородные звания? Разве ты не знаешь, что грех Адама и Евы продал тебя в рабство [в оригинале: culpa mancipauerit, вина продала]? Разве ты не знаешь, что Христос выкупил тебя, а не впервые купил? “Не золотом и не серебром искуплены вы от суетной жизни, преданной вам от отцов, но драгоценною Кровью Агнца” (1 Петр. 1:18–19), — восклицает апостол Петр» (Об Иакове и блаженной жизни. 1. 3. 1235).

В трактате «О Товите» Амвросий выстраивает цепь следствий с железной логикой: от Адама грех, от него вина, от него преступление, от него человеческое состояние. Вина стоит в этом ряду не как второстепенный элемент, но как ключевое звено, соединяющее грех Адама с состоянием всего человечества. Благодать пришла обновить то, что обветшало из-за вины — не из-за слабости, не из-за незнания, не из-за болезни природы, но именно из-за вины, которая требует не лечения, но прощения, не восстановления, но искупления, не улучшения, но оправдания.

«Ведь грех — от Адама, от него — вина, от него же и Ева, от него же — преступление, от него же — и человеческое состояние. Но именно для того и пришел Христос, чтобы уничтожить все ветхое, создать новое и обновить благодатью то, что было обветшавшим из-за вины» (О Товите. 23. 8836).

Здесь богословская глубина, в которую западная традиция погрузится на века, извлекая из неё жемчужины истины. Амвросий говорит не о влиянии Адама на него, не о примере Адама для него, но о своём бытии в Адаме, о своём падении в нём, о своей связанности виной в нём. Это корпоративная солидарность не в смысле морального влияния или социальной зависимости, но в смысле онтологического и юридического единства. Все человечество было в Адаме, когда он согрешил, и его вина стала виной всех. Параллель со Христом, которую выстраивает Амвросий, делает эту истину ещё более очевидной: как оправдание во Христе является не примером для подражания, но вменением Его праведности верующим, так и осуждение в Адаме является не дурным влиянием, но вменением его вины всему роду.

«И смерть распространилась на всех, хотя и через грех одного [человека]. Итак, не отказываясь от него как от причины рождения, мы не должны отказываться от него и как от причины смерти. Пусть для нас будет как через одного смерть, так через одного и воскресение. Не будем отвергать бедствия, чтобы достичь благодати. Ведь, как мы читаем, Христос пришел спасти то, что погибло (Лк. 19:10), чтобы Он был Господом не только живых, но и мертвых (Рим. 14:9). Я пал в Адаме, я был изгнан из рая в Адаме, я умер в Адаме. Кого же [Бог] возвратит [к жизни], если не найдет меня в Адаме? Как в Адаме я связан виной и обречен на смерть, так во Христе я оправдан» (О кончине брата Сатира. 2. 637).

Амвросий пишет после Киприана, который первым в западной традиции начал ясно учить о передаче греха от Адама в контексте крещения младенцев, но именно Амвросий делает следующий решающий шаг, провозглашая не просто передачу греховности или смертности, но передачу самой вины как юридической категории. Киприан говорил о нечистоте, которую младенец наследует от Адама и которая омывается в крещении; Амвросий говорит о вине, которая связывает человека и от которой он оправдывается во Христе. Это переход от онтологических категорий к юридическим, от языка очищения к языку оправдания, от образности исцеления к образности судебного процесса. В этом Амвросий прокладывает путь для Августина, который систематизирует, углубит и защитит это учение против пелагианской ереси.

Значение Амвросия в развитии западного учения о первородном грехе невозможно переоценить. Он стоит на границе двух эпох — между патристическим периодом с его преимущественно онтологическим пониманием падения и августиновским периодом с его развитым юридическим богословием. Его свидетельство показывает, что учение о вменённой вине Адама не было изобретением Августина в пылу полемики с Пелагием, но коренилось в западной традиции задолго до этой полемики. Когда позднее восточные богословы будут обвинять Августина в новаторстве и латинском юридизме, свидетельство Амвросия — учителя и духовного отца Августина — будет стоять как неопровержимое доказательство того, что учение о culpa transmissa, о передаваемой вине, принадлежало к древнему наследию Церкви.

«В одном человеке можно увидеть род человеческий. Был Адам, и в нем были все мы; погиб Адам, и в нем все погибли» (Изъяснение Евангелия от Луки. 7. 23438).

Амвросиаст

Амвросиаст первым предложил толкование спорной фразы ἐφ᾽ ᾧ πάντες ἥμαρτον («в котором все согрешили» или «потому что все согрешили») как указание на Адама, в котором всё человечество согрешило «как бы в смеси» (in massa). Это экзегетическое решение оказало значительное влияние на латинскую богословскую традицию и было воспринято Августином.

«“В котором” — то есть в Адаме — “все согрешили” (Рим. 5:12). Ясно, что в Адаме все согрешили как бы в смеси (in massa), ведь он был испорчен грехом, так что все, кого он родил, были рождены под грехом. Итак, от него мы все грешники, поскольку от него мы все происходим. Ведь он потерял благоволение Божие, когда совершил преступление, стал недостойным вкушать от древа жизни, и потому умер. Смерть же есть разделение души и тела. Есть и другая смерть, которая называется второй, в геенне, но ее мы терпим не из-за греха Адама; она приобретается собственными грехами, для совершения которых он дал повод. От этой смерти добрые освобождены, хотя они и находились в аду, но в его высшей, как бы свободной части, поскольку не могли подняться на небеса; ведь они были удерживаемы приговором, данным в Адаме. Этот приговор был стерт в постановлениях смертью Христа. А сам приговор этого постановления заключался в том, чтобы тело каждого человека распадалось на земле, а его душа, удерживаемая узами ада, претерпевала состояние погибели» (Толкование на Послание к Римлянам. 5. 12. 3–439).

Критики августиновского учения о первородной вине нередко строят свою аргументацию именно на оспаривании этого перевода. Они указывают, что греческий оригинал ἐφ᾽ ᾧ правильнее переводить как «потому что» или «вследствие чего», а не «в котором». Согласно этой альтернативной экзегезе, Павел говорит лишь о том, что смерть перешла на всех людей, потому что все лично согрешили, но не о наследственной вине за грех Адама.

Однако подобная критика страдает чрезмерным упрощением. Августиновское учение о первородном грехе не основывается на единственном экзегетическом решении одного стиха. Доктрина вырастает из систематического богословского осмысления множества библейских текстов, святоотеческой традиции и церковной практики крещения младенцев.

Более того, логика самого стиха Рим. 5:12 и его непосредственного контекста (особенно стихов 15-19) вполне допускает толкование в духе корпоративной солидарности человечества с Адамом. Параллелизм между Адамом и Христом, развиваемый апостолом, предполагает реальное онтологическое единство человеческого рода с его прародителем. Об этом подробнее будет сказано в соответствующих разделах настоящего исследования.

Амвросиаст, писавший свои толкования в последней четверти четвёртого столетия, не использует прямо слово «вина» в своём комментарии на пятую главу Послания к Римлянам, однако ключевым термином, пронизывающим всю его экзегезу подобно красной нити, проходящей через ткань, является слово «приговор» — sententia. Это не случайный выбор терминологии, не небрежность языка, но точное попадание в самую сердцевину библейского учения о первородном грехе. Первородный грех, передаваемый от Адама всему его потомству, не является безличным космическим законом, не представляет собой механическую причинно-следственную связь, подобную физическим законам природы, но есть приговор — судебное решение личного Бога, Который есть Судия всей земли. Приговор предполагает судебное разбирательство, вину подсудимого, справедливость вынесенного решения. Когда Амвросиаст пишет, что души удерживались узами ада в силу приговора, данного в Адаме, и что этот приговор был стёрт в постановлениях смертью Христа, он описывает не онтологический процесс повреждения природы, но юридическую реальность вменённой вины и судебного осуждения. Приговор выносится виновному, а не больному; приговор отменяется искуплением, а не лечением; приговор предполагает личную ответственность перед личным Законодателем и Судьёй. Вся человеческая раса стояла на суде в лице Адама, и приговор, вынесенный ему, был вынесен всем, кто в нём согрешил как бы в смеси, в массе. Это юридическое понимание первородного греха как судебного осуждения всего человечества за грех одного представителя пронизывает западную традицию задолго до Августина и свидетельствует о том, что учение о вменённой вине Адама не было поздним изобретением или философской спекуляцией, но коренилось в самой древности латинской экзегезы, которая читала Павла с глазами, открытыми Духом к юридическим реальностям греха, осуждения и искупления.