Евгений Жуков – История и философия монергизма. Том 1. (страница 8)

«“Продан греху” (Рим. 7. 14). Это и значит быть проданным греху: происходить от Адама, который первым согрешил, и становиться подчиненным греху из-за собственного преступления. Как говорит пророк Исаия: “Вы проданы за грехи ваши” (Ис. 50:1). Адам продал себя первым, и вследствие этого все его семя было подчинено греху. Поэтому человек слишком слаб, чтобы соблюдать предписания закона, если он не будет укреплен Божественной помощью. Отсюда слова: “Закон духовен, а я плотян, продан греху”. То есть: закон тверд, справедлив и не несет в себе вины, но человек хрупок и подчинен родительскому или собственному преступлению, так что он не может воспользоваться своей властью в деле послушания закону» (Толкование на Послание к Римлянам. 7. 14. 2–340).

Свидетельство Амвросиаста примечательно своей антропологической определённостью. В отличие от оригеновской традиции с её тонкими различениями между «образом» и «подобием», между повреждённой и неповреждённой частями души, здесь звучит категоричное утверждение: человек «не может воспользоваться своей властью в деле послушания закону». Не «с трудом может», не «нуждается в помощи для облегчения», но именно «не может» — non potest. Амвросиаст воспроизводит терминологию апостола Павла без смягчающих интерпретаций: «продан греху», «подчинён» (subjectus) родительскому или собственному преступлению. Это язык рабства, а не болезни; язык юридического подчинения, а не онтологического ослабления. Человек не просто «склонён ко злу» — он продан, как раб продаётся на невольничьем рынке. Он не просто «немощен» — он подчинён чужой власти и лишён собственной. Адам «продал себя первым», и всё его семя унаследовало это состояние порабощённости. Отсюда неизбежный вывод: для соблюдения закона человек должен быть «укреплён Божественной помощью» — не просто ободрён или наставлен, но именно укреплён, наделён той силой, которой он сам не обладает. Это западная сотериологическая трезвость, выраженная задолго до Августина и подготовившая почву для его систематического учения о благодати.

Иоанн Златоуст

Природа человека

Алексей Русланович Фокин, российский богослов, патролог и переводчик, специалист по философской теологии, истории христианской философии, патрологии в своем исследовании «Краткий очерк учения блаженного Августина о соотношении свободного человеческого действия и Божественной благодати в спасении»41 систематизирует учение Златоуста о последствиях Адамова греха.

Объясняя слова апостола «в нём все согрешили» (Рим. 5:12), Златоуст говорит, что поскольку пал один, от него стали смертными все, даже не вкусившие запрещённого плода. Грех преслушания Адама был причиной общего повреждения, поскольку Адам для своих потомков стал виновником смерти, вошедшей в человека из-за вкушения запрещённого плода.

«Когда Адам согрешил, тело его стало смертным и страстным, в нём обнаружилось множество природных недостатков, оно стало упрямым и труднообуздываемым конём. Толкуя слова «продан под грех» (Рим. 7:14), Златоуст замечает, что когда тело человека стало смертным, оно по необходимости приняло похоть, гнев, печаль и все прочие страсти, так что теперь требуется приложить много стараний, чтобы эти и другие наводнившие нас страсти не потопили нашего рассудка в глубине греха»42.

На первый взгляд это описание вполне согласуется с православным учением о повреждении человеческой природы грехом. Однако следующее уточнение Златоуста радикально меняет картину: «Сами по себе эти естественные страсти ещё не есть грех, но они становятся им от необузданной неумеренности в них».

Страсти — не грех. Грех — только неумеренность в страстях. А неумеренность зависит исключительно от произволения. Таким образом, грехопадение создало лишь неблагоприятные условия, затруднило путь добродетели, но не лишило человека способности этот путь пройти.

«Всякий грех, по мнению Златоуста, есть, во-первых, беспечность и дурная склонность воли, а во-вторых, произвольное злое деяние. Таким образом, грех и порок проистекают из свободной воли человека и не суть природное зло, поэтому человек в силах изгнать их из себя и поселить в себе добродетель. Хотя и трудно достичь добродетели, но возможно в ней усовершенствоваться; а если постараться, то это будет даже и легко, и удобно»43.

Это ключевой текст. Здесь утверждается не просто свобода воли и не просто синергия благодати и свободы. Здесь утверждается, что человек «в силах» — то есть обладает достаточной способностью — изгнать грех и стяжать добродетель. Более того, при должном старании это становится «легко и удобно».

Обратим внимание: в этом описании процесса нравственного совершенствования благодать просто отсутствует. Речь идёт о том, что человек делает собственными силами. Грех проистекает из свободной воли — следовательно, свободная воля способна его преодолеть. Добродетель достижима старанием — следовательно, старание достаточно для её достижения.

Златоуст толкует слова апостола «Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» (Рим. 7:15) следующим образом:

«Не понимаю означает не неведение, ведь никогда никто не согрешает в полном неведении, но некий обман, обстояние и злой умысел, потому что человеку свойственно помрачаться, увлекаться и обольщаться, так что он сам не знает, как подвергается обману. В самом деле, как человек может не знать то, что делает, если он желает добра и ненавидит зло? Наоборот, это свидетельствует о его совершенном знании этого»44.

Человек обладает «совершенным знанием» добра и зла. Проблема не в повреждении познавательных или волевых способностей, а в обмане и обольщении — то есть во внешних факторах, которым человек может противостоять, если захочет.

Далее Златоуст специально оговаривает: «Отсюда ясно, что словами "Не то делаю, что хочу" апостол не уничтожает свободной воли и не вводит какую-то насильственную необходимость. Ведь если бы люди грешили не добровольно, а по принуждению, то были бы недостойны и подвергаться наказанию»45.

Забота Златоуста — сохранить человеческую ответственность. Для этого он настаивает на полной свободе воли.

Златоуст признаёт существование естественного закона совести, который помогает человеку в борьбе с грехом:

«В словах апостола "Итак, я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое" (Рим. 7:21), Златоуст видит похвалу естественному закону совести, который является единомышленником человека, желающего делать добро, усиливающим это желание добра, ведь как человек находит удовольствие в этом законе, так и закон одобряет доброе намерение воли»46.

Естественный закон «является единомышленником человека» и «усиливает желание добра». Это описание естественной способности к добру, вложенной в человеческую природу при творении и сохранившейся после грехопадения.

Знание добра и зла изначально вложено в человека. Закон Моисеев лишь подтверждает и восхваляет то, что человек уже знает по природе. Благодать откровения не сообщает ничего принципиально нового — она лишь напоминает о том, что человек способен познать естественным разумом.

Крещение младенцев

Златоуст ясно различает две реальности:

Во-первых, младенцы находятся в состоянии безгрешности — то есть не несут личной вины за совершённые грехи.

Во-вторых, крещение младенцев необходимо не для отпущения грехов (которых у них нет), но для сообщения даров благодати: освящения, праведности, сыновства, членства в Теле Христовом, обитания Святого Духа.

«Благословен Бог, единый творящий чудеса! Ты увидел, сколь велики дары Крещения? Хотя многим кажется, что дар [Крещения] состоит лишь в отпущении грехов. Мы же насчитали десять почестей. Потому-то мы и крестим детей, хотя они и не имеют грехов, чтобы им принять освящение, праведность, усыновление, наследие, братство, стать членами Христа, сделаться жилищем Святого Духа» (Огласительное слово 4. 647).

Эта экзегетическая позиция Златоуста согласуется с антиохийской традицией, для которой характерно внимание к буквальному смыслу Писания и осторожность в вопросах, не имеющих прямого библейского основания. Златоуст не развивает учения о первородной вине (reatus), передаваемой через рождение, но сосредотачивается на сакраментальной необходимости крещения для полноты христианской жизни.

Августин, цитируя Златоуста в полемике против пелагиан, вынужден был признать проблематичность этого свидетельства для своей теории передаваемой вины. Восточная традиция, представленная Златоустом, видела в крещении младенцев прежде всего инкорпорацию в Церковь и сообщение благодатных даров, а не столько очищение от унаследованной вины.

Это различие перспектив между Востоком и Западом в IV–V веках станет одним из богословских водоразделов, определивших дальнейшее развитие христианской антропологии и сотериологии.

Обзор учения о первородном грехе до начала споров

История христианского богословия до пелагианского спора демонстрирует широкий спектр подходов к пониманию последствий грехопадения Адама. Единого, устоявшегося учения о первородном грехе в этот период не существовало — скорее мы наблюдаем разнообразие богословских моделей, каждая из которых акцентировала различные аспекты проблемы.