Евгений Жуков – История и философия монергизма. Том 1. (страница 5)

Эта слабость воли приводит к практической универсальности греха, хотя и не к его метафизической необходимости. Ориген избегает утверждения абсолютной невозможности безгрешности — это отрицало бы свободу и превратило бы его учение в гностический фатализм. Тем не менее, эмпирическая история человечества демонстрирует единогласное свидетельство падшести. Даже величайшие святые — Авель, Енос, Енох, Мафусаил, Ной, Авраам — все согрешили и распространили смерть по миру (Комментарий на Послание к Римлянам. 5. 123). Исключением остаётся лишь Христос, Который единственный разрушил эту практическую неизбежность. Закон не изменил ситуацию, но лишь обнажил её: «Закон стал слаб во плоти» (Комментарий на Послание к Римлянам. 6. 724), будучи не в силах произвести праведность в повреждённой природе. Слабость — ключевое понятие оригеновой антропологии. Воля не уничтожена, но ослаблена настолько, что практически все люди фактически грешат, хотя теоретически сохраняют способность к иному выбору.

На пелагианский вопрос «может ли человек полностью не грешить?» Ориген даёт нюансированный ответ, весьма близкий к пелагианскому пониманию. Метафизически — да, может, поскольку воля остаётся свободной и природа не превратилась в абсолютное зло. Отрицать эту возможность значило бы впасть в гностический детерминизм. Практически — нет, не может, что подтверждается всей историей человечества до Христа. Различие между теоретической возможностью и практической реальностью становится богословским ключом к пониманию оригеновской позиции. Пелагий утверждает не только метафизическую возможность, но и практическую достижимость безгрешности через усилие воли. Августин отрицает и то, и другое для падшего человека без благодати. Ориген занимает срединную позицию: возможность сохраняется онтологически, но слабость воли делает её практически недостижимой. Однако это не меняет дела. Либо воля свободна и тогда нужен не Спаситель, а Помощник в трудном, но возможном выборе. Либо воля порабощена, а главное, вина препятствует установления новых отношений с Богом, и только тогда нужен Спаситель и жертва примирения. Любое допущение метафизической свободы предполагает, что человек реально может жить без греха и разговоры о степени склонности не меняют того фундаментального факта, что Спаситель не нужен.

Эта позиция объясняет, почему Ориген настаивает на крещении младенцев (они нуждаются в очищении от унаследованной нечистоты), но одновременно отвергает учение о natura peccatrix в гностическом смысле. Адамическая солидарность создаёт реальное онтологическое повреждение, передающееся всем потомкам через семинальное присутствие в праотце. Это повреждение ослабляет волю настолько, что практически никто — даже ветхозаветные праведники — не избежал греха. Однако само повреждение не упраздняет свободу, оставляя пространство для действия благодати и свободного отклика. Обращение ко Христу укрепляет ослабленную волю, начиная процесс восстановления образа Божия и создавая возможность духовного роста. Только через благодать Христа человек получает силу противостоять той практической неизбежности греха, которая характеризует состояние падшей природы. Таким образом, сотериология Оригена основывается не на юридическом оправдании от вменённой вины, но на онтологическом исцелении ослабленной воли и повреждённой природы.

Киприан Карфагенский

Киприан, в отличие от Тертуллиана, настаивал на необходимости крещения младенцев, чтобы освободить их от грехов, которые «не их собственные, но чужие» — а именно от греха Адама. Хотя младенцы не согрешили лично, они, по слову Киприана, «заражаются изначальной смертью».

«Не следует возбранять [принять крещение] младенцу, который, недавно родившись, ни в чем не согрешил, а только, родившись по плоти от Адама, воспринял заразу древней смерти, проистекающую от первого рождения, и который тем удобнее приступает к принятию отпущения грехов, что ему отпускаются не собственные, а чужие грехи» (Письмо 64. 5. 2; перевод Д. В. Смирнова25).

Эта позиция знаменательна. Киприан признаёт, что новорождённый не совершил никакого личного греха. И тем не менее он нуждается в крещении. Следовательно, существует нечто, от чего крещение должно его не только очистить, но и простить (отпустить грех). Само крещение младенцев становится, таким образом, богословским аргументом: если Церковь крестит тех, кто ещё не способен к личному греху, значит, есть грех, не зависящий от личного произволения.

Киприан Карфагенский занимает особое место в истории формирования учения о первородном грехе. Августин Гиппонский неоднократно ссылался на Киприана как на авторитетное свидетельство предшествующей традиции — в полемике с Юлианом Экланским он приводит 21 ссылку на карфагенского епископа в сочинении «Против Юлиана» и 32 ссылки в сочинении «Против Юлиана, незавершенный труд». Августин утверждал, что Киприан уже до «зловония манихейской заразы» придерживался учения о первородном грехе, опровергая тем самым обвинения в манихействе, которые выдвигал против него Юлиан.

Однако современные исследователи выявляют значительное расхождение между богословием Киприана и зрелой августиновской доктриной. Киприан создал концептуальные предпосылки для развития учения о первородном грехе, но не развил всех его аспектов в том виде, как это сделал Августин.

Киприан твердо утверждает участие всего человечества в осуждении Адама. В трактате «О благе терпения» он пишет:

«Все мы связаны и скованы узами этого приговора, пока, уплатив долг смерти, не покинем этот мир» (О благе терпения. 1126).

Карфагенский епископ понимает физическую смертность как наказание за преступление Адама, которое распространяется на всё человеческое потомство. Это солидарность человечества в смерти Адама.

В том же сочинении Киприан предлагает выразительное описание врожденной греховности:

«В том первом преступлении заповеди [Божией] крепость тела отошла вместе с бессмертием, и вместе со смертью вошла немощь» (О благе терпения. 1727).

Младенец начинает свою жизнь с плача, и Киприан видит в этом знамение:

«С естественным предвидением он оплакивает тревоги и труды этой смертной жизни, и в самом начале своим плачем и стенаниями неопытная душа свидетельствует об испытаниях мира, в который она входит» (О благе терпения. 1228).

Ключевыми терминами в антропологии Киприана становятся sordes (скверна) и vulnera (раны), которые человечество несет как последствие греха Адама и от которых оно нуждается в очищении через крещение во Христе.

В трактате «Об одеянии девственниц» Киприан пишет:

«Все, кто достигают божественного и отеческого дара через освящение крещения, слагают там ветхого человека благодатью спасительных вод, и, обновленные Святым Духом, они очищаются от скверн древнего заражения вторым рождением» (Об одеянии девственниц. 2329).

Сочинение «О благотворении и милостынях» развивает эту мысль:

«Когда Господь пришел и исцелил те раны, которые нес Адам, и излечил древние яды змея, Он дал исцеленному закон больше не грешить, чтобы с грешащим не случилось нечто худшее... Но затем Божественная благость вновь пришла на помощь, указав дела справедливости и милосердия, открыв путь к сохранению спасения, чтобы милостыней мы могли омыть любую скверну, которую впоследствии приобретаем» (О благотворении и милостынях. 130).

Термины sordes и vulnera обозначают последствия первородного греха. Однако Киприан не проясняет окончательно, включают ли эти понятия участие в грехе и вине Адама или лишь наказание за его грех.

В третьей книге сочинения «К Квирину» Киприан приводит три библейских текста, утверждающих всеобщую греховность:

Иов 14:4: «Ибо кто чист от нечистоты? Ни один; даже если жизнь его один день на земле»

Пс. 50:7: «Вот, я в беззакониях зачат, и во грехах родила меня мать моя»

1 Ин. 1:8: «Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя, и истины нет в нас»

Киприан объединяет эти тексты общим заглавием, согласно которому «нет никого, кто был бы без скверны и без греха» (sine sorde et sine peccato) (К Квирину. 3. 5431). Августин использовал эти же стихи в борьбе с пелагианским учением о безгрешности. Однако у самого Киприана эти тексты не обязательно указывают на учение о первородном грехе — они могут относиться просто к невозможности прожить жизнь без совершения личных грехов.

Центральным текстом для понимания учения Киприана о первородном грехе является его 64-е послание, содержащее решение Карфагенского собора (вероятно, мая 252 г.) с участием шестидесяти шести епископов. Епископ Фид поставил вопрос: правильно ли крестить младенца немедленно, на второй или третий день после рождения, или следует ждать восьми дней, подобно ветхозаветному обрезанию?

Важно понимать специфику вопроса: обсуждалась не необходимость крещения младенцев как таковая (которую признавали и Фид, и собор), а лишь сроки совершения таинства. Фид считал младенцев нечистыми до восьмого дня и опасался целовать ноги такого младенца (что было частью африканского крещального чина).

Киприан и собор вынесли решение против отсрочки крещения младенцев, предложив пять аргументов:

1. Универсальность крещения

«Наш собор пришел к совершенно иному заключению. Никто не согласился с вашим [Фида] мнением; напротив, без исключения мы все вынесли суждение, что нельзя отказывать в милости и благодати Божией никакому рожденному человеку... Каждый человек без исключения имеет право быть допущенным к благодати Христовой» (Послание 64. 2, 532).