Евгений Жуков – История и философия монергизма. Том 1. (страница 1)

Евгений Жуков

История и философия монергизма. Том 1.

Евегений Жуков

История и философия монергизма

Под редакцией к.б.н. Василия Владимировича Чернова

Перевод, проверка, корректировка цитат и исторического материала -

к.б.н. Дмитрий Владимрович Смирнов

Том 1

Предисловие

Настоящее исследование посвящено событию, значение которого для истории христианской мысли трудно переоценить, — пелагианским спорам V века. Однако прежде чем обратиться к историческому материалу, необходимо объяснить, почему я считаю этот конкретный богословский конфликт центральным для понимания всего христианства — не одним из важных, но важнейшим.

Такое утверждение требует обоснования. В истории Церкви были споры, казалось бы, более масштабные: тринитарные дискуссии IV века определили язык, которым Церковь говорит о Боге; христологические споры V–VII веков установили догматические границы учения о Лице Христа; иконоборческий кризис затронул саму природу богопочитания. Каждый из этих конфликтов имел колоссальные последствия. И тем не менее пелагианский спор стоит особняком — не по масштабу внешних потрясений, но по глубине затронутого вопроса.

Вопрос, поставленный этим спором, звучит просто: спасается ли человек незаслуженной благодатью Бога — или собственным усилием воли при содействии благодати? Формулировка кажется технической, почти схоластической. Но за ней стоит всё.

Незаслуженная благодать — не один из догматов христианской веры. Это сердце Евангелия. Апостол Павел формулирует это с предельной ясностью: «Благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, Божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился» (Еф. 2:8–9). Если эти слова означают то, что они говорят, — если спасение действительно есть дар, а не достижение, если оно «не от вас» в полном и нередуцированном смысле, — то из этого с неизбежностью вытекает определённое понимание Бога, человека, Христа, Церкви, таинств, молитвы, проповеди и всей совокупности того, что мы называем христианской жизнью.

Если же благодать незаслуженна лишь отчасти — если она необходима, но недостаточна, если к ней нужно добавить хотя бы начальное согласие воли, хотя бы первый шаг навстречу, хотя бы «невоспрепятствование» Божественному действию, — то вытекает совершенно иное понимание. Иная сотериология, иная антропология, иная мистика, иная практика, иная проповедь. Иное христианство.

Между этими двумя пониманиями нет компромисса. Не потому, что богословы упрямы, а потому, что сам предмет не допускает середины. Дар, обусловленный встречным усилием получателя, перестаёт быть даром в строгом смысле слова. Благодать, зависящая от человеческого отклика как своего необходимого условия, перестаёт быть благодатью — она становится наградой за правильное расположение воли. Различие здесь не количественное, а качественное: речь идёт не о мере участия человека, а о природе самого спасения.

Из понимания благодати строится всё остальное.

Сотериология: если спасение — дар, то Крест Христов есть единственное и достаточное основание примирения с Богом, а не создание возможности, которую человек ещё должен реализовать. Если же спасение — совместное предприятие Бога и человека, то Крест создаёт условия, но не производит результат.

Антропология: если человек спасается незаслуженной благодатью, то его природа повреждена настолько глубоко, что он не способен обратиться к Богу без предваряющего Божественного действия. Если же от человека требуется хотя бы начальный акт воли, то природа сохраняет достаточную способность к добру — и мера этой способности определяет меру необходимости благодати.

Мистика и духовная жизнь: если благодать незаслуженна, то молитва есть ответ на Божие действие, а не инструмент воздействия на Бога. Созерцание есть дар, а не достижение. Духовный рост совершается Богом в человеке, а не человеком при помощи Бога. Если же благодать обусловлена усилием, то молитва становится средством стяжания, аскеза — лестницей восхождения, а духовная жизнь — программой самосовершенствования, украшенной религиозной символикой.

Проповедь: если спасение — от Бога от начала до конца, то проповедник возвещает совершённое дело и призывает к вере как к принятию дара. Если же спасение зависит от воли слушателя, то проповедник убеждает, мотивирует, взывает к нравственному усилию — и его успех измеряется откликом аудитории, а не верностью возвещённому слову.

Церковь и таинства: если благодать действует суверенно, то таинства суть средства, которыми Бог сообщает Свои дары, а Церковь — община спасённых из массы погибели. Если же благодать обусловлена человеческим содействием, то таинства превращаются в каналы, эффективность которых зависит от расположения принимающего, а Церковь — в институт, администрирующий условия спасения.

Уверенность спасения: если Бог действует первым, последним и во всём промежутке, то верующий может знать, что спасён, — не потому что он достаточно хорош, а потому что Бог верен Своему решению. Если же спасение зависит от человеческой воли, то уверенность невозможна: воля переменчива, и никто не знает, не переменится ли она.

Каждый из этих пунктов — не периферийное следствие, а прямая проекция ответа на один и тот же вопрос: благодать или благодать плюс усилие? Дар или сделка? Монергизм или синергизм?

Пелагианский спор был первым случаем в истории Церкви, когда этот вопрос был поставлен с полной ясностью и когда Церковь была вынуждена дать на него определённый ответ. Тринитарные и христологические споры касались природы Бога и Лица Христа — вопросов, безусловно, фундаментальных. Но именно пелагианский спор коснулся того, ради чего эти вопросы вообще имеют значение: каким образом Бог, о Котором мы правильно учим, спасает человека, о котором мы правильно думаем? Можно безупречно исповедовать Троицу и две природы Христа — и при этом полностью исказить учение о спасении. Можно подписать все символы веры — и выстроить на них практику, в которой Христос из Спасителя превращается в помощника, благодать из дара — в награду, а Евангелие из вести о совершённом деле — в программу нравственного совершенствования.

Именно это и произошло — многократно, в разных эпохах и традициях. И каждый раз корнем искажения оказывалось неправильное понимание соотношения свободы и благодати. Полупелагианство V–VI веков, средневековая система заслуг, Тридентский собор, арминианство, методистский перфекционизм, современный евангельский синергизм — все эти явления, при всём их многообразии, воспроизводят одну и ту же структуру: благодать необходима, но недостаточна; к ней нужно добавить что-то от человека. Структура, которую Августин распознал, назвал и опроверг в V веке, — и которая возвращается вновь, потому что она есть естественное богословие падшей воли.

Настоящий том представляет собой первую часть исследования пелагианских споров. Он охватывает предысторию конфликта — учение о первородном грехе и о благодати у отцов, писавших до Августина и Пелагия, — и затем обращается к позициям самих участников спора. Цель этого тома — не апологетическая и не полемическая, но историко-богословская: представить обе стороны в их собственных текстах, проследить логику аргументации и показать, из какого материала были выстроены системы, определившие всё последующее развитие христианской мысли.

Значительная часть текстов, приведённых в исследовании, впервые доступна русскому читателю: фрагменты сочинений Пелагия, Целестия и Юлиана Экланского, ключевые отрывки из поздних антипелагианских трактатов Августина, ранее не переводившиеся фрагменты Амвросия, Илария, Амвросиаста и других авторов. Впервые на русском языке будет представлена подробная история антипелагианских соборов — от первых африканских синодов до Оранжского собора 529 года.

Я убеждён: правильное понимание соотношения свободы и благодати есть не академический вопрос, а вопрос о том, реален ли Бог в жизни верующего. Если благодать незаслуженна — если Бог действует первым и последним, если спасение принадлежит Ему от начала до конца, — то верующий приходит к Богу с пустыми руками и обнаруживает, что пустые руки — это всё, что требовалось. Если же благодать обусловлена — если от человека ожидается вклад, усилие, соработничество, — то верующий приходит к Богу с папкой собственных достижений и обнаруживает, что папка всегда тонковата, усилие всегда недостаточно, а уверенность всегда под вопросом.

Пелагианский спор — это спор о том, какое из этих двух христианств истинно. Августин ответил. Церковь подтвердила. Но спор не окончен — потому что каждое поколение заново встаёт перед тем же выбором.

Настоящее исследование — попытка дать читателю материал для этого выбора.

Богословие

Первородный грех

Исследователи выделяют три богословские модели, которые определили всё развитие христианской мысли в области учения свободы и благодати.

Первая модель — оригеновская. Она утверждает свободу воли как неотъемлемое свойство всех разумных творений, никогда не упраздняемое грехом. Благодать Божия необходима для спасения, но простирается на всех без исключения. Грех проистекает из свободного выбора, помрачённого неведением, но не из повреждённой природы. Конечный итог Божественного домостроительства — восстановление всего творения, когда Бог будет «всё во всём». Эта модель предлагала последовательную теодицею: Бог благ и всемогущ, и потому зло не может быть вечным.