Евгений Жегалов – Дочь демона (страница 4)

Но в руке мотоциклиста вдруг откуда-то появился длинный старинный ключ. Он вытянул его перед собой, словно клинок, и его низкий голос, заглушил вой ветра:

«Терем-крепость, стальной костяк,

Врагу – стена, мне – златые врата.

Семь замков, семь свечей у порога —

Чужим ногам не ступить на дорогу!»

И кирпичная стена… расступилась. В ней появилась сводчатая арка, в которую они ворвались на полном ходу. Мотоцикл с диким визгом шин, оставляя на асфальте чёрные полосы и запах палёной резины, резко развернулся во дворе и замер. Диана, едва осознавая, что они живы, успела мельком заметить, что это место кажется ей до боли знакомым, будто из давно забытого детского сна. Но её измотанное сознание, перегруженное адреналином и непостижимым ужасом, не выдержало. Тёмная, беззвучная волна накрыла её с головой, и сознание девушки отключилось.

Глава 2

Диана открыла глаза. Белый потолок. Люстра в виде большой центральной звезды и хоровод крошечных планет вокруг неё, покрытых тусклой позолотой. Светло-голубые обои с нарисованными словно серебряной пылью, звёздочками. Она лежала на спине раздетая, накрытая мягким, пахнущим мятой и старостью одеялом в своей детской деревянной кровати, и подушечка пальца сама нашла на бортике выцарапанное когда-то ее детской рукой имя: «Дина».

«Это… моя комната?» – прозвучала внутри нее оглушительная мысль.

Диана резко села, одеяло сползло, обнажив плечи. Да, это была она. Та самая комната. Это была её кровать, полка с детскими книжками, где «Волшебник Изумрудного города» стоял рядом с потрёпанным сборником арабских сказок. Плюшевый медведь, сидящий на венском стуле и смотрящий одним уцелевшим стеклянным глазом – тот самый, которого она обнимала по ночам, когда снились кошмары. И здесь же была аккуратно, с военной четкостью, сложена ее одежда: куртка, джинсы с кожаными вставками, чёрная футболка. Та самая, в которой она была сегодня утром. За окном, затянутым кружевными занавесками, лил дождь. Не городской, резкий и косой, а тот самый, детский: монотонный, убаюкивающий, барабанящий по карнизу мерный, древний ритм. Сердце Дианы сжалось от щемящей, необъяснимой ностальгии. Рука сама потянулась к прикроватной тумбочке из светлого дерева, к тому самому пятнышку, где всегда лежал… хрустальный шарик. И он действительно был на месте.

«Как?»

Она прикоснулась пальцами к собственному лицу. Пальцы дрожали. Кожа была тёплой, живой. В голове стоял низкий, настойчивый гул, будто после долгой болезни или бессонной ночи. В памяти всплывали обрывки: рев мотора, блики на стенах тоннеля, тени, бегущие за ними… Байкер. Его спина, за которую она цеплялась. И затем – провал…

Но сейчас она была здесь. В квартире отца. В том самом доме на тихой улице, который, как ей не раз говорила мать, снесли много лет назад, расчищая место под новую высотку. Да и сама она точно знала – этого дома больше нет.

«Это сон или я умерла?»

Вопрос повис в тихом воздухе комнаты, не находя ответа. Диана спустила ноги с кровати. Босые ступни коснулись прохладного, отполированного временем паркета. Подошла к овальному зеркалу над комодом. В его глубине отразилась она – та же, но не та. Черты лица были её собственными, взрослыми, но в огромных глазах, расширенных от потрясения, плавала все та же растерянность потерявшейся маленькой девочки. Она медленно обвела взглядом комнату, пытаясь уловить хоть что-то, что выдавало бы обман. Но всё было пугающе достоверным: пылинки, танцующие в луче света из окна, мелкая царапина на обоях у двери, знакомый скрип половицы под ногой. Всё было настоящим.

«Это… невозможно…»

С трудом оторвавшись от зеркала, она натянула футболку. Ткань пахла свежестью и чем-то ещё – запахом дома, которого не существует. Диана вышла в узкий, погружённый в полумрак коридор. Обои в мелкий блеклый цветочек, тёмный паркет, поскрипывающий под босыми ногами. Из-за двери ванной комнаты, приоткрытой на щель, доносился ровный шум льющейся воды…

Пройдя на цыпочках по коридору, девушка оказалась перед чуть приоткрытой на три пальца дверью. Замерев на пороге, она заглянула в щель.

На краю старой ванны сидел мужчина, развернувшись вполоборота к зеркалу и пытался рассмотреть кровавый след на своей спине.

Это был тот самый байкер, который недавно появился у них в клубе. Звали его Росс. К нему почти сразу приклеилось странное, настораживающее погоняло – Опричник. Обычно прозвища в их среде рождались из шуток, историй или характерных черт, но это возникло и повисло на нём словно из ниоткуда. Своих, близких друзей у него вроде бы не было. Он держался особняком, но при этом с самого начала начал крутиться вокруг Дианы с тихой, но неотступной настойчивостью. Клеиться – это против правил клуба, но придраться было не к чему. Он просто частенько оказывался рядом, – просто… присутствовал. То его силуэт мелькал в зеркале заднего вида на трассе, то она замечала его уличным фоном, когда была уверена, что едет одна. В клубе он всегда оказывался в нескольких шагах, молчаливый и наблюдательный, будто тень, отбрасываемая её собственной судьбой. И хотя попыток завести отношения ближе поверхностного знакомства он не проявлял, все это раздражало.

Раздражало его молчание, его неуловимость, а также то, что по началу он появился в футболке с принтом и в фирменной куртке ЧВК Вагнер. Это выглядело, как дешевая бравада. В последнее время подобный «маскарад» стал модным среди тех, кто хотел примерить на себя ауру опасности, не имея к ней ни малейшего отношения. И этот поступок – будь он позёрством или глупой попыткой впечатлить – окончательно лишил его даже призрачного ореола загадочности в её глазах… А теперь он сидел здесь, в ванной, со спиной, израненной ради неё, и его кровь капала на кафель.

Неожиданно байкер обернулся и их глаза встретились. Диана замерла. Горячая волна стыда ударила в лицо. Она чувствовала себя, словно пойманной на месте преступления – получилось, что тайком подсматривает за мужчиной в ванной. Прятаться теперь было поздно и ещё более унизительно. Но ситуацию спас сам байкер.

– Можешь помочь? – спросил он, улыбнувшись, и указывая большим пальцем себе за спину добавил, – посмотри, что там у меня не так, а то никак не могу голову на сто восемьдесят градусов провернуть.

Дверь скрипнула с тихим, нерешительным звуком. Всё ещё заливаясь краской от неловкости, Диана ступила босиком на холодный кафельный пол ванной комнаты, узор которого она помнила с детства.

Сидя на краю ванны, без своей косухи и прочей атрибутики, он казался по античному монументальным. Широкие плечи, покрытые паутиной шрамов. Рельефные мышцы спины, переходящие в глубокие впадины по бокам. Всё это заставило девушку дышать чаще.

Но взгляд её неизбежно притягивало к центру этого ландшафта. Между правой лопаткой и линией позвоночника зияла рана – неглубокая, но длинная. Из неё сочилась алая кровь и стекала по коже. А в самой её середине торчал осколок чёрного, ребристого пластика – часть разбитой «черепашки», мотоциклетной защиты на случай падения. Видимо одна из пуль, выпущенная киллерами в тоннеле, все-таки вскользь зацепила его и, отрикошетив от защиты, разбила ее, воткнув в спину осколок.

– Ты… – Диана замерла, не зная, что сказать.

– Не смертельно, – хрипло отозвался он, не оборачиваясь. – Кровью не кашляю, значит не насквозь. Но сам достать не могу – не выходит.

Он протянул ей влажное полотенце, на котором уже алели пятна. Диана, чтобы не испачкать кровью заткнула полотенце в его расстёгнутые джинсы, которые сползли с бедер, обнажив V-образный изгиб мышц. Чуть растянув пальцами левой руки кожу вокруг раны, она взялась за торчащий край осколка и осторожно потянула. Кожа под пальцами была влажной, горячей, живой. Под ней чувствовались ставшие железными от напряжения мышцы. Обломок вылез, и струйка крови побежала из раны к полотенцу на поясе.

– Все, – сказала она, протянув ему окровавленный кусочек армированного пластика.

– Хорошо, теперь надо перекисью промыть и заклеить пластырем, – сказал байкер, мотнув головой в сторону раковины со ржавыми пятнами у слива, где стоял старый пузырёк с потёртой этикеткой.

– Как? – растерялась Диана, представляя себе жгучую боль.

– Просто лей. Через рану.

Взяв флакон, она положила одну руку легла ему на плечо, как бы фиксируя, и, затаив дыхание, плеснула прозрачную жидкость. Рука предательски дрожала от осознания, какую боль она сейчас причиняет. Но он не издал ни звука. Лишь на мощной, в жилах, шее напряглись, заиграв буграми, боковые мышцы, а челюсти сжались так, что стали видны твёрдые углы под кожей.

В старом зеркале над раковиной отражалось его лицо. Слипшиеся тёмно-русые пряди на высоком лбу, тонкие, почти аристократические черты, собранные сейчас в сосредоточенную маску. Он медленно поднял взгляд, и их глаза встретились в запотевшем стекле. Серые. Цвета стали и низкого зимнего неба. И вдруг уголки его глаз чуть сморщились, а сам он, едва заметно улыбнувшись, подмигнул ей. Эта неожиданная, почти мальчишеская улыбка и этот взгляд, лишённый всякой муки, а лишь полный усталого понимания, подействовали лучше любого успокоительного. Откуда-то из глубины возникло странное, тёплое чувство, будто они не чужие, встретившиеся в кошмаре, а давние добрые знакомые.