Евгений Вышенков – Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР (страница 35)
Потоп
Число коммерсантов росло устрашающими темпами. Население же разделилось на тех, кто нырнул в купеческую пучину, и тех, кто остался в лоне советского мышления. Первые уже не состояли только из тех пройдох, кто бегал за иностранцами и имел звериный опыт Невского проспекта. К ним примкнули энергичные обыватели, ушедшие из разваливающейся армии офицеры, инженеры с активной деловой позицией, авантюристы, не способные ни на что, просто торговки с рынка. Куча-мала, но в этом котле и рождалась новая нация. А роды всегда выглядят непечатно.
Большинство же остальных советских людей бурлили, возмущались, митинговали, пили, лишь фиксируя, как прилавки пустеют, зарплаты тают. Вскоре и зарплаты прекратили платить, а они ждали, ждали, некоторым помогла водка, но им так ничего и не досталось.
Новые торговцы еще до того, как превратиться в новых русских, на коленках придумывали правила бизнеса. Мастерили колеса, изобретенные и работающие уже на половине планеты. Я знал одного особо опасного рецидивиста, кто умудрился влюбиться в девку, торговавшую на Сытном рынке. Она ему поставила условие – или семья с бизнесом, или, как она сама шутила, «восемь ходок и все за огурцы». Знали его в воровской среде как Левшу, жил он рядом с рынком и встал на ее путь исправления.
Он придумал название отдела, где торговала его зазноба. Несмотря на то, что там лежали овощи и мясо, вывеска гласила – «Лукум-Каракум». Реклама же выглядела сногсшибательно – на фанере он начертал: «Помидор имеет витамин». Зощенко бы позавидовал. Сам же он в майке и фартуке прилюдно рубил кости. Однажды его дама что-то не так ответила молодым ребятам, страшно похожим на братву, а те тут же перешли на угрозы, тогда на сцену и вышел Левша.
Подойдя с топором к прилавку, держа тесак правой рукой, на которой вокруг кинжала извивалась змея, левую руку, на кисти которой можно было прочитать короткое: «Я прав», он протянул к обидчикам. Через пару фраз, он перепрыгнул через прилавок и, покачивая «палицей», произнес: «Ворвался законный вор в барак и семь сук топором положил».
Вряд ли братва поняла это эхо от той бойни в послевоенном ГУЛАГе, но на нее так дыхнуло лагерем, что уходили на скоростях. Все же Левша слыл добряком. И к месту закончить эту пьеску еще одной зарисовкой.
Как-то жена заставила его зайти в школу, на родительское собрание ее сына. Левша приоделся, а руки старался держать за спиной и под партой. Чтобы другие мамы не прочитали его наскальные надписи. Когда же разговор зашел о том, что родителям надо сброситься на нужды класса, то Левша тут же насторожился, кто будет принимать деньги.
– Родительский комитет, конечно, – подтвердила классная руководительница.
– А сколько человек в этом комитете? – уточнил Левша.
– Шесть.
– Ерунда, шесть человек держать общак не могут, – заявил папа.
В классе стало тихо.
Поручили собирать деньги ему. Поверьте, это был самый честный родительский комитет на белом свете.
Рост кооперативов, всевозможных закрытых акционерных обществ, ларьков, вплоть до лотков уличных торговцев, требовал уймы бойцов. Уже никакие мастера спорта не могли это все объять. Они занялись организацией процесса, осмыслением стратегии – окучиванием крупных инвесторов, как они сами это понимали, конечно. Второй состав занял и захватывал объекты среднего класса, а розница и ее чаяния тем временем наваливались со всех сторон, парализуя деятельность системы. Никто, разумеется, объявления в газеты не давал, но фактически спортсмены ударили в набат. Если бы они были революционной властью в 1918-м, то на том культовом плакате было бы начертано: «Ты записался в Братву?»
Долго ждать не пришлось, палками тоже никого не загоняли. В их ряды хлынула шпана и молодые уголовники. Если ленинградцы были еще адекватные, то из Перми, Омска, Магадана понаехали те, кто сформировался в абсолютно лагерной субкультуре. Мало кто задумывается, а признают еще меньше, что в СССР мужчины делились на две категории: «Те, кто воевал, и те, кто сидел». Причем еще вопрос, где больше набираешь полынного опыта. Эти, из поселков городского типа, и выглядели устрашающе. Худые, битые, исключительно с матерным языком, чуть ли не в кирзовых сапогах, в головах – вата, ну чистые гиены. Прозвища – обхохочешься: Мотя, Биба, Сопля.
Тем не менее выбирать не приходилось. Не на отборочных соревнованиях общества «Трудовые резервы» перед участием в Спартакиаде школьников. Их принимали в коллективы, образуя из них звенья. Каждому звену – кусочек улицы. Конечно, это были типичные шайки. Они и разговаривать-то плохо умели с коммерсантами. Слышь да слышь. Деловые люди были в ужасной растерянности.
Одна история – когда перед тобой мастер спорта по греко-римской борьбе, ухоженный, подтянутый, с опасным прищуром. Пусть ты ему платишь, но ощущаешь себя как за каменной стеной, другая пьеса – когда перед тобой несколько шакалов, от которых так и прет желанием куда-нибудь впиться клыками, откусить, порвать и разбежаться, дожевывая, что самим непонятно. Но другой пехоты у лидеров не было. Да и не могло быть.
Александр Блок в «Двенадцати» – именно про них:
Как выглядели новые «двенадцать»
Кооператоров с самого начала было в сотни раз больше, чем братвы. К 1990 году их количество исчислялось уже десятками тысяч. Появлялись все новые ларьки, магазины, разрасталась сфера услуг, началась торговля сырьем – лесом, углем, металлом.
Никаких отцов-основателей вместе с близкими товарищами из клубов «Динамо», «Ринг», «Локомотив» да Школы высшего спортивного мастерства не могло хватить на то, чтобы окучивать весь этот «мегабазар». Тем более многие кооператоры стали просить постоянной помощи: присутствия при ежедневных сделках, охраны грузов, ресторанов. Беспрерывного присмотра требовали конкретные места. Стали нужны не авторитеты, а исполнители на зарплате или в небольшой доле. Пришел час новобранцев.
В ОПГ, в первую очередь в «малышевскую», стали массово набирать новичков. Двадцатилетние только и ждали приглашения. Они вот уже пару лет с восхищением смотрели на тонированные «девятки» и мечтали развалиться в барных креслах. Новобранцев набирали из социальных низов. Это были чаще всего дети, чьи родители с трудом дотягивали до каждой следующей зарплаты, а отцы пили и время от времени избивали матерей. Бо́льшую часть времени эти юнцы проводили на улице, где и получали свои первые уроки выживания в перестроечном городе. К коллективам спортсменов примыкали маленькие компании, которым удавалось уже с горем пополам получать с пяти ларьков где-нибудь в Рыбацком. Эти ребята могли запугать только мелких кооператоров в соседнем дворе, но даже у них случались время от времени мелкие неприятности. А у «крыши» не было и машины, чтобы не ударить лицом в грязь перед агрессором. Когда на такие компании наталкивались спортсмены, они их спрашивали: «Вы с кем?» – и, услышав в ответ, что они сами по себе, в качестве дипломатического жеста предлагали присоединиться к ним.
В Ленинград уже специально для того, чтобы попасть в ОПГ, стали приезжать молодые люди из провинции. В отличие от старшего поколения наших героев, в большой город они тянулись не для того, чтобы заниматься спортом или учиться, а от отсутствия других перспектив. Само собой, это была далеко не самая способная молодежь страны. Жили такие работники по восемь человек в съемных комнатах, буквально на матрасах. Пусть они редко чистили зубы, но об их рожи можно было порезаться.
Новым сотрудникам назначали зарплату в 500 долларов и выдавали подержанную «девятку» на пять человек. Эти экипажи отправляли по вызовам в разные точки города, когда нужно было решить какие-то технические вопросы. Скажем, если пьяные не хотели расплачиваться в ресторане или кто-то обижал проститутку. Иногда они просто курсировали по ночам между ларьками и магазинчиками, тем самым предотвращая случайный ущерб от мелких хулиганов. Если новобранец приводил кооператора, то, разумеется, он получал процент с его дани. Когда молодежь вливалась в группировку уже со своими ларьками, с них не требовали платить процент с этих заработков – слишком уж малы они были. Иногда новичкам давали возможность заработать, когда нужно было припугнуть кого-то, не имея цели извлечь прибыль. В таких случаях на жертву выпускали десяток парней, разрешая им забрать себе все, что они смогут отобрать у потерпевшего.
Слабость новых работников была в их патологической неграмотности, неумении разговаривать с людьми, неспособности даже примерно оценить уровень прибыли предприятия. Но была у них и сила – для них не существовало ни авторитетов, ни страха. Им было совершенно все равно – устроить погром в дешевой рюмочной или в гостинице «Астория», драться с дворовым подростком или с мастером спорта по боксу. Они были преданы только лично тому, кто позвал их в группировку, и готовы были порвать любого, на кого покажет пальцем старший.
В то время в одну из ленинградских группировок влилось несколько парней с Моховой улицы. На две головы ниже спортсменов, на тридцать килограммов легче, на 10 лет младше. Как-то на Пушкинской улице они столкнулись со здоровенными боксерами, отозвавшимися о них презрительно. Несмотря на очевидный перевес в силе на стороне спортсменов, шпана переломала им кости палками, выдернутыми из скамеек рядом с бронзовым Пушкиным.