Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 73)

Фантастику Семен Абрамович осудил, и я не писал ее больше, зато взялся за роман из школьной жизни со звонким названием „Лига парадоксов“. Этакая „Лига“ существовала, но не в нашей школе, а в 10-ой, что у Никитских ворот. Через братишку я наладил связь с этой „Лигой", собирал материалы по всем литературным правилам — посылал анкеты с множеством вопросов. И секретарь этой Лиги по имени Олег отвечал мне охотно и подробно, должно быть и ему нравилось давать интервью. Единственно, чего я не мог добиться от него, какая же задача у этой Лиги. Только много лет спустя понял, что главная задача ее в существовании, в том, что есть председатель, секретарь, историограф и девочка, ради которой все это делается.

Большое счастье, что Лига та присутствовала главным образом в воображении Олега. Ох, если бы только о ней узнали! Комсомол не терпел никакой организации, самой безобидной, даже и целей никаких не имеющей. Полетели бы из школы с волчьим билетом любители поиграть в политику.

Всю весну я собирал материал, а затем все лето писал в жаркой Одессе, сидя в трусах за старой партой моей матери. Услышал и отзыв. Одна из тетушек сказала: „Сидит и пишет, и пишет. Я думала — гений. Но он все пишет. Так себе — оригинальчик".

Осенью „Лига" читалась в литературном кружке вся целиком, с продолжением читалась. Получил я и письменные отзывы. Все выясняли и спорили, кто с кого списан, но дружно пришли к выводу, что в девочках я не понимаю ничего.

Помимо уроков, помимо литкружка нам полагалось раз в полгода сдавать реферат — о чем угодно, о писателях, артистах, опере, балете, живописи, иллюстрации сделать, декорации нарисовать. Некто отличится, написав трактат о несуществующем поэте, его биографию, стихи... И поймал на удочку многих, которые припомнили этого поэта, приводит другие его стихи. Я же выбрал для реферата разгадку „Тайны Эдвина Друда" — последнего романа Диккенса, который он не успел окончить, умер внезапно. Взяться-то я взялся, но тема оказалась и сложной и трудоемкой, а меж тем время прошло, до срока осталась неделя. И тогда я схитрил, быстренько поменяв тему.

К нам на кружок Семен Абрамович приглашал нередко писателей. Тогда они не чинились, охотно соглашались прийти в школу. Побывал у нас Борис Пильняк (позже расстрелян), Сергей Третьяков (тоже расстрелян), Лев Кассиль (у Кассиля только родной брат расстрелян), Корней Чуковский, Николай Асеев. Считая себя будущим писателем, я записывал все эти встречи для себя, чтобы опыта набраться. И, готовя реферат, я записи эти просто переписал, нескромно озаглавив „О предшественниках". Товарищи мои считали, что я схалтурил, но Семен Абрамович был доволен. Какая ни на есть, а работа самостоятельная. Отрывок из нее он даже поместил в многотиражке. „Правда" была шефом соседней школы, редакция разрешила школьникам выпустить один номер для практики.

Реферат этот сохранился у меня. Сейчас я его перечитывал и думаю, что стоит о нем сказать. Это же не воспоминания, подернутые дымкой времени, а записи очевидца, подлинные, почти протокольные. Очень любопытны высказывания 60-летней давности. Вот Кассиль говорил нам, что он никогда не напишет эпохальную книгу, для этого надо быть совершенно новым, насквозь советским человеком, а он сам интеллигент, к сожалению. Чуковский читал нам отрывки из „Чуккокалы", тогда еще не изданной, рассказывал о Блоке, Репине, Маяковском. Больше всего мне запомнилось, как

Маяковский с утра уходил бродить по прибрежным скалам, шагал, шепотом повторяя слова, а к вечеру приносил четыре новых строки, в удачный день — восемь строк для „Облака в штанах", и за ужином читал все с начала плюс новые строки. А пятилетняя дочка Чуковского запомнила все наизусть и однажды потрясла родителей, декламируя: „И выбласывается как голая плоститутка из окна голясцего публицного дома..."

Из нашего литературного кружка вышло шесть писателей, может и больше: Анна Вальцева, Раиса Орлова, театровед Зоя Владимирова, поэт Леонид Шершер (погиб на войне), международник Виталий Боровский. Почти все они пошли учиться в ИФЛИ — Институт Философии, Литературы, Искусства. Только я соригинальничал к большому удивлению и огорчению Семена Абрамовича. Я счел и по сей день считаю, всем начинающим литераторам твержу, что литературное образование молодому автору бесполезно, даже и вредно. Институт учит КАК писать, но не учит ЧТО писать. Автор должен прийти к читателю с каким-то особенным, только им открытым, только им увиденным материалом, добыв его где угодно: в деревне, на заводе, учительствуя в школе, в дальних краях, в чужих странах, в тайге, в пустыне, в лаборатории... там, где читатель не был. Добудь и сумей рассказать! И расскажи по-своему, не по литературным прописям.

А что радости в уменье, если рассказывать нечего?

Так я рассуждал, так и решил поступить.

Специальность же выбрал из числа универсальных — планировку городов. Тут и география: климат, роза ветров, водный сток, транспортная сеть — внешняя и внутренняя, экономика и демография — градообразующий фактор (производственники), обслуживание, семьи, для семей школы, больницы, детские сады. Все надо знать, обо всем подумать, все учесть.

Но факультет планировки городов почему-то был в Архитектурном институте. Архитекторы же считали главнейшим предметом рисование. Пришлось заняться всерьез. Одно время я даже ходил в студию со страшным названием БДХВД (Бауманский Дом Художественного Воспитания Детей). Но там работали маслом, а масло у меня не пошло, до и не требовалось в Архитектурном. Потом в самом институте организовали подготовительные занятия. И в ближайший же день оказался я перед мольбертом с прикнопленным ватманом среди полусотни соперников. Десять человек на место. Неужели я нарисую лучше этого, и этого и этого? И тут еще для вящего моего смущения из-за портьеры вышла голая, ну совершенно голая, женщина и встала прямо перед нами во весь рост.

Не подумайте плохого. Так обучают рисованию на живой натуре, на женской предпочтительно. Считается, что мужчину рисовать легче, потому что у него мускулы выпуклые, а мягкие женские очертания вылепить гораздо труднее. Кто сумеет нежные формы изобразить, тот нарисует и что угодно. И хотя я вздрогнул в первый момент, через минуту я уже деловито „лепил" фигуру, ставил ноги, строил формы, бедра, склонял направо, плечи — для равновесия налево, от ключиц вел перпендикуляр к пяткам, чтобы фигура не завалилась.

Конкурс был свирепый, я уже говорил. К тому же вне очереди с тройками шли рабфаковцы (рабочая прослойка), ученики с годичных подготовительных курсов (не зря же с ними возились), и спортсмены — для славы института. Но мне повезло. Вообще мне в жизни везет. Я получил четверку на экзамене по рисунку и акварели, а всех четверок выставили десять на тысячу желающих.

И был я принят. И разочаровался. Не было планировки никакой, ни градообразующих факторов, ни розы ветров, ни стока вод, ни вокзалов, ни трамвайных линий. Планировку перенесли на четвертый курс, а до той поры наиглавнейшим предметом было рисование этой самой живой натуры (это еще ничего, это у меня получалось) и еще убийственное занятие, которое называлось „отмывкой" и состояло в кропотливом терпеливом раскрашивании китайской бледно-коричневой тушью округлых колонн, валиков, карнизов, причем хитрость заключалась в том, чтобы подлая тушь эта не засыхала, образуя пятна, а ложилась бы ровненько, так, чтобы было незаметно, что первый слой выкрасили один раз а второй слой — два раза и так далее, чтобы круглилось и казалось бы, что тени незаметно переходят в свет.

Каторга жуткого терпения. По отмывке я твердо занимал последнее место, только один раз переместился на второе с конца.

Ошибся я. Понял, что не архитектурная у меня душа. В распоряжении архитектора мало слов (архитектурные элементы я имею в виду: окна, стены, панели, капители, пилястры), а у литератора десятки тысяч, сумей распорядиться, сказать оригинально оригинальное. Нам же в Архитектурном твердили: „Не плохо повторять хорошее, плохо придумывать плохое". И посылали в библиотеку, чтобы мы полистали увражи (альбомы) и подобрали себе подходящую беседочку. Плагиат с моей точки зрения, литературной.

В общем, не удержался я в Архитектурном.

И писал, писал, писал. Стихи, поэмы, рассказы, сочинения, сплошь и рядом никому не нужные — о путешествиях в странах несуществующих в небывалые времена. Путешествия я задумывал глобальные, описывал их обстоятельно, начинал и увядал. Тогда я еще не знал, что описывать путешествие день за днем невозможно. Я это после узнал на геологическом русле... в четвертой главе.

Сейчас, с дистанции в полвека, я совершенно чужими глазами смотрю на того моего тройного тезку — мальчика двадцатых годов, юношу тридцатых. Я не ставлю его в пример, не оправдываю, я исследую его, нередко с удивлением и даже с иронией. В самом деле, не образец же для подражания. И вот я отмечаю, что с дошкольных лет его волновал почему-то мотив грандиозной, кропотливой, многолетней, иной раз и пожизненной работы: перерисовать всех зверей из Брэма, составить энциклопедию собственных знаний, объехать все материки. Даже не самому объехать, а описать этакое медлительное путешествие, на галере предпочтительно, или изложить историю переписчика, буква за буквой вырисовывающего каллиграфически какое-нибудь толстенное и очень значительное по содержанию сочинение, вроде Библии. Со временем я понял, что даже на описание у меня не хватит терпения, нет смысла посвящать свою жизнь пожизненному путешествию. И я завел себе рукописную „Книгу начал", где герои мои начинали свою историю, а потом страницы через две-три уступали место другой теме. И эпиграф взял для той книги у Шолом-Алейхема: „Начало, самое печальное начало, лучше самого радостного конца". Были и законченные рассказы в той „Книге начал", например, „Падение тел"; молодой физик рассказал мне эту историю. Его пригласила в свой дом и в постель шикарная дама, но после страстной ночи были слезы и раскаяние и похвалы мужу, „которому ты в подметки не годишься", с вечера снова страсть, а днем любимый муж. Но я никому не мог предложить эту историю об извращении чувств. Время было суровое и ханжеское, даже о любви писать не рекомендовалось. Как откровение мы восприняли „Пять страниц" Симонова — небольшую поэму о неудавшейся любви, непонятном разрыве.