Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 75)

В ту пору у меня был соавтор — Жора Ясный — человек активный, общительный, в гражданской жизни студент, бильярдист, баскетболист, ценитель балета, оперетты, и литературы между прочим, а кроме всего еще и мой командир отделения. Сначала мы написали с ним небольшую повесть „Верный друг", сентиментальную и немного мистическую — о неотесанном и талантливом художнике Глебе, который влюбился в столичную красавицу Нелли, дочку видного режиссера (И почему это таланты из глубинки так тянутся к столичным бабочкам?). Глеб даже предложение сделал, но Нелли посмеялась: „Что вы, Глебушка, вы же только мой верный друг". А потом случилось несчастье и Нелли умерла, во всяком случае Глеб так думал. И он в отчаяние забился ночью за кулисы с бутылкой для утешения, пил и плакал там в темноте. И тут она пришла к нему сама, умильно просила спасти, поделившись своей кровью. Он отдал бы всю до последней капли, но она всю не взяла, оставила ему на год жизни. Он и погиб на войне ровно через год, день в день.

Вот такая была повесть. Конечно, она не прошла бы в те трезвые времена. Но Жора был знаком со всеми на свете; он показал повесть видному писателю Борису Горбатову, автору повести „Непокоренные". Сам-то Горбатов в частной жизни говаривал, что гораздо больше смог бы написать о покоренных. Я тоже наслышался о покоренных на Брянском фронте в 43-ем году. Слышал и о бабах, которые ходили с доносами друг на друга в „гестап", слышал о гордых девчонках, подруг победителей, которые гоняли местных мальчиков: „Русский, вон пошел!“ И навеки запомнил рассказ старой белоруски в Кричеве о том, как там ликвидировали евреев. Сначала расстреляли всех взрослых разом во рву, потом с щепетильной аккуратностью забрали малышей-полукровок, детей русских женщин и еврейских отцов (и кто о них сообщал дотошно?). И хотя мамы сутками рыдали под окнами гестапо, преступных малышей уничтожили всех поголовно. „И что же ен делает? — закончила рассказчица. — Явреи же тоже люди. Сягодня явреев, а завтра бялорусов подряд“.

Горбатов нашел нашу работу не безнадежной. Только посоветовал отбирать материал: писать то, в чем сильны, обходить свои слабости. Прекрасный совет всем начинающим. Но я ему не следовал никогда. Лез напролом на все, что требовала тема.

Сейчас мистики в моде. „Верный друг" мог бы и пройти. Но неохота переписывать, да и не волнуют никого жестокосердные Нелли. К тому же (вечный припев мемуары пишущих) , соавтора моего уже нет в живых.

„Верный друг" не пошел бы. Зато Жора явился с сообщением, что журналам требуется фантастика. Фантастика? Чего же лучше? Тем я заготовил целую тетрадку, из раздела фантастики извлек таблицу, конечно, таблицу „Превращение энергии". Там нашел пустую клетку: „трансформация химической энергии в биологическую" (конкретно подразумевалась полная ликвидация усталости на ходу). Усталость, как мне объясняли учебники, связана с накоплением молочной кислоты в мускулах, значит, надо было описать некое вещество, которое эту кислоту уничтожает. Его и изобрел ученый по фамилии Ткаченко, назвал в честь своей родины „украинолом" и дал на пробу студенту Игорю, довольно неуклюжему студенту, отнюдь не отличавшемуся на спортивных соревнованиях. И вот этот Игорь выходит на старт, бежит, бежит... и не устает. На марафоне свеженький, как на стометровке.

Для рекордов в беге есть существенное препятствие: скорость нервного сигнала — около 120 м/сек. Нервы должны оповестить мозг, что нога коснулась земли, мозг должен послать сигнал для следующего шага, мускулы должны доложить, что они выпрямились, вытянулись, оттолкнулись и снова достали беговую дорожку пальцами, сигнал об этом должен дойти до мозга, на все это требуется десятые доли секунды. От ноги в мозг, из мозга в другую ногу, от той ноги в мозг и обратно. Но Ткаченко преодолел и эту трудность, он дублировал нервы радиопередатчиком.

Итак, как полагается в фантастике, явился ученый, изобрел, вручил чудесное изобретение молодцу и тот стал „Человеком-Ракетой".

Как обычно в нашей паре, я начал с плана, а Жора с организации: поговорил с Горбатовым, а тот связался с Сурковым, который был тогда главным редактором „Огонька". В назначенный день мы оказались в его кабинете. С полчаса пришлось нам ждать, потом появился сам Сурков, запыхавшийся, замерзший, одно ухо на шапке у него торчало дыбом, обругал шофера, который „вечно своих баб катает", из-за него по морозу пришлось бежать. Я начал рассказывать содержание будущей повести, но по-моему Сурков ничего не услышал. Как водится, главному то и дело звонили по телефону, что-то кому-то он отвечал, давал распоряжения, потом обратился к нам:

— Ладно, ребята, пишите и несите поскорей. Почитаем.

План был составлен, разделен на главки, я взял себе нечетные, Жоре отдал четные. Научная лекция тоже была на моей совести.

И мы взялись за дело. Я взялся вплотную, а Жора вскоре исчез, написав три главы: 2, 4 и 6. Личный роман у него был бурный, и бильярд увлекательный, так что он удивился, когда я сообщил ему по телефону, что повесть готова.

Я-то был в себе уверен, а Жора впервые написал повесть для печати. Он собрал приятелей, один из них тоже впоследствии стал писателем, сам прочел вслух все, кроме научно-фантастического эпилога, там он запутался бы. Один из слушателей сказал: „Я приятно разочарован. Я-то думал, что будет мура, о том, как герой влюбился и от любовного вдохновения превзошел чемпионов. Нет, это оригинально. Несите!"

Сурков, конечно, за эти два месяца забыл про нас, „Огонек" больше не нуждался в фантастике; в „Советском спорте" повесть осудили, сказали, что наш „украинол" обыкновенный преступный допинг и больше ничего. Это, конечно, моя вина, я не проявил достаточного уважения к условностям рекордсменства. Мне казалось: обогнал и великолепно.

Легко сдаваясь, я сразу предложил Жоре написать еще что-нибудь: были темы в заветной тетрадке. Но он ценил свой труд, не отступился, понес в другие редакции.

А в „Советском спорте" мы поместили рассказ о его — жорином — баскетбольном подвиге: двумя точными штрафными он решил игру.

„Человек-Ракета" же прошла по радио с продолжением через три месяца. Телевидения тогда не было, радио слушали все. Мальчишки в нашем дворе бегали за мной, кричали: „Человек-Ракета". Думали, что я обижусь.

В конце года „Ракета" была опубликована в журнале „Знание-Сила".

Еще через полгода вышла отдельной книжкой.

Одобрительную рецензию в „Литературной Газете" написал о ней писатель-приключенец Лев Гумилевский.

В Румынии перевели ее вскоре.

А затем следившая за идеологией специальная газета „Культура и Жизнь" разгромила нас в статье „Халтура под маркой фантастики".

А там пошло и пошло, разгром за разгромом в „Комсомольской правде", в „Известиях", в „Октябре". И сам Симонов в отчетном очередном докладе упомянул, что в советской фантастике, наряду с достижениями имеются и Гуревичи.

В молодые годы, прочтя роман Джека Лондона „Мартин Иден", думал я, что такова типичная дорога литератора. Он трудится, трудится, трудится, пишет, пишет, посылает, посылает, получает отказы, отказы, отказы, но в какой-то день плотина прорвана, он признан, он достиг и теперь у него берут все, даже и отвергнутое раньше. Так я и настроился — на терпение до победы.

Оказалось, что в нашей стране не совсем так. Молодые у нас в почете, редакцию хвалят за то, что она находит молодых авторов; видно, что работает, ищет.

Но совсем иное отношение ко второй книге. „Ах, только мы его печатаем? Да стоит ли, да не ошиблись ли, да не упрекнут ли нас в кумовстве?" В других же местах ты нахал, лезущий без приглашения, кого-то толкающий, выталкивающий, теснящий. Журналов же так мало, издательств еще меньше. Только два публиковали у нас фантастику регулярно.

Но об этих мытарствах я расскажу где-нибудь в другой раз. Это биография, а не ментография. Здесь я хотел поведать о ходе мыслей, и меньше всего о палках, сунутых в колеса, о бревнах, недвижно лежащих на дороге.

Глава 3. РУСЛО ФАНТАЗИЙ

Историю нашей фантастики XX века можно изложить в одной фразе: „Шла борьба за своеобразие и разнообразие".

Борьба за своеобразие шла с основным литературным фарватером, так он и назывался „мэйнстрим" — главный поток. Девиз главного фарватера: „Есть литература хорошая и плохая". Отличить хорошую от плохой не так просто, иным невеждам нравится и плохая, но есть на свете знатоки, тонкие ценители, литературоведы и критики, которые и могут нам указать, чем надо восхищаться.

Так вот знатоки-ценители не ценили фантастику. Она просто их не интересовала, была не по вкусу. Мне самому много лет понадобилось, чтобы понять, что у читателей разные вкусы. Есть обширная категория читателей, которым фантастика просто не по душе. Фантастику любят мальчишки, студенты и специалисты с техническим уклоном мышления, инженеры, ученые, но не в своей специальности, в своей она им кажется несерьезной. Фантастику не любят в большинстве девочки, женщины среднего возраста, чересчур уж погружены они в семейные проблемы (любовь, быт, дети, верность, измены, хозяйство); не любят мужчины гуманитарного склада мышления. Но ведь именно они и занимаются литературоведением, оценкой литературы.