Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 77)

Ответ годится, пока слушатель и свое-то государство знает плохо, смутно слышал о соседнем. В тридесятом мало ли что может быть.

Но вот корабли плавают в дальние страны, люди узнали уже про десятки стран-государств. Как же все-таки называется тридесятое?

И тогда предлагается некая, отдаленная, смутно известная страна, самая далекая из известных по имени. Герой греческого эпоса Ясон сражается с драконами и добывает золотое руно в Колхиде — в нынешней Грузии. Спутников Одиссея пожирает шестиглавый дракон Сцилла, живущий возле Сицилии. Для древних греков так называемой героической эпохи Грузия и Италия были краем света, пределом достижений, самое подходящее место для обитания драконов.

Но за последующие две тысячи лет „край света" отодвинулся намного дальше. Владелец волшебной лампы Алладин из „Тысячи и одной ночи" живет в Китае. Враг его — злой волшебник, приезжает за лампой из Магриба (Северо-Восточная Африка). Мир гомеровской Греции — от Кавказа до Италии, мир арабов X века — от Атлантического океана до Тихого.

Край света считала средневековая сказка самым удобным местом действия. И фантастика унаследовала этот прием.

В XV веке началась эпоха географических открытий. И когда Томас Мор выбирает место для своей „Утопии" (1516), он помещает ее на остров где-то возле Америки. Свифт пишет „Путешествия Гулливера" двести лет спустя (1726). На глобусе еще полным полно белых пятен, неведомы север и юг Тихого океана, не определены границы Австралии, в эти белые пятна Свифт и вписывает маршруты Гулливера. Лилипутию он помещает в Индийском океане, западнее Австралии, примерно там же страна благородных лошадей, страну великанов удалось втиснуть между Японией и Калифорнией, а ближе к Алеутским островам — летающий остров Лапута и Лаггнегг — страна бессмертных стариков.

К началу XIX века и неведомых морей не остается. Фантастика отступает к полюсам, в дебри Центральной Африки или Южной Америки. Но вот и материки пройдены вдоль и поперек, приходится совершать бросок в космос. по

Очень удобное место действия — на небе пальцем показать можно и добраться невозможно.

— А кто не верит, пусть слетает туда и проверит, — советует Лукиан Самосский, один из первейших путешественников на Луну.

Со временем и к Луне иссяк интерес, по мере того, как астрономы доказали безжизненность ее. И настоящей находкой для фантастики явилось открытие каналов на Марсе. Казалось бы, научно доказано, что жизнь на Марсе есть и притом еще разумная — каналы строят. Десятки фантастов отправляют экспедиции на Марс. На Марсе крушит туземцев Бэрроуз, с Марса прибывают благородные гуманитарии Лассвица и кровожадные завоеватели Уэллса. На Марс летит красноармеец Гусев с мечтательным интеллигентом Лосем, на Марсе образцовую утопию помещает А.Богданов.

Однако, ученые открыли Марс для фантастики, ученые и закрыли полвека спустя, придя к выводу, что Марс — безводная, безвоздушная, почти сухая пустыня. К середине XX века фантастика покинула Марс. Я еще застал пик интереса к Венере, но и там оказалось непомерно жарко, давление в 90 атмосфер, неподходящий край для цивилизаций и колонизаций. И фантастика рванулась к звездам. Логика та же: пальцем можно показать... а пойди-ка проверь.

Из темного леса к звездам — таким оказалось основное направление фантастики. Правда, есть еще и варианты с антимирами и четвертым измерением, но уж не стану о них рассказывать, тем более, что их существование пока еще не подтверждено, так что я отправлял туда своих героев с чистой совестью.

Второй вопрос дотошных слушателей: КТО творил чудеса?

Ответы сказки: черти, ведьмы, колдуны, волшебники, водяные, лешие, домовые, русалки, говорящие звери. В ненаучной фантастике кроме того еще и призраки, духи, мертвецы, зомби, вампиры.

Фантастика научная открыла нового волшебника: ученого, с хорошенькой дочкой желательно, чтобы герой мог влюбиться. Одновременно появлялся и „безумный ученый (МС — “мэд сайнтист“) — ученый, творящий зло, чаще не от злобной своей натуры, а от неосторожности, пренебрежения к природе и к интересам простых людей. Сейчас, к концу XX века, пожалуй, безумных ученых в фантастике больше, чем нормальных. Напуганное атомной войной человечество разуверилось в своих мудрецах. Затем к безумным ученым прибавились безумные роботы, и, наконец, пришельцы. В связи с увлечением НЛО в пришельцев верят больше, чем в земных ученых. Мы убедились уже, как часто наука бывает бессильна, пришельцы же еще не проявляли себя... Кто их знает, на что они способны? Может быть и на ВСЕ.

И, наконец, сомнение третье: „КАК?“, то есть, каким способом волшебник, профессор или пришелец творят чудеса?

Мне лично больше всего пришлось иметь дело с этим вопросом, о нем в основном и написаны все последующие главы.

Вопрос этот можно было бы игнорировать, если бы я писал о нежелательном. Нежелательное придумал безумный ученый, мозги у него набекрень, выдумал невесть что на нашу голову, и не важно, как именно выдумывал, важно вовремя его остановить. Но я же, как правило, почти всегда писал о чудесах желательных. Мне надо было показать, что они не только полезны, но и выполнимы.

Выполнимы с помощью науки и техники.

Но ведь на самом-то деле писатель не знает, как творить чудеса. Если бы знал, был бы не писателем, а великим изобретателем. В результате фантастика предлагает нечто не совсем точное, а приблизительно правдоподобное, уже существующее, но помощнее, пограндиознее. Так Эдгар По отправляет своего героя на Луну на воздушном шаре. Аэростаты уже были тогда, люди на них поднимались за облака; читатель мог поверить, что в очень большом шаре можно долететь и до Луны. На самом деле шар лопнул бы в безвоздушном пространстве.

Этакое противоречие: существующее правдоподобно, но бессильно.

И с тем надо было мириться. Всякое искусство условно: в театре свои условности, в балете свои, в опере свои — поют люди вместо того, чтобы разговаривать, в балете вообще чувства выражают ногами. Свои условности в самой серьезной литературе: всезнание автора обо всех мыслях героев, беседы иностранцев на русском языке. У фантастики своя условность — несуществующее она изображает как существующее.

Но поскольку фантастику неосторожно назвали „научной", а почтенное слово „научное" понимается, как безукоризненно точное, бесспорное, проверенное и доказанное, наши сочинения принято было давать на проверку специалистам, докторам и кандидатам наук, и специалисты, добросовестно потрудившись, извещали редакцию, что данная фантазия невыполнима, ненаучна, антинаучна, противоречит законам природы и высказываниям классиков, легко разоблачается с помощью таких-то и таких-то расчетов.

Так что мне, спасая мечту, приходилось в свою очередь влезать в первоисточники, отбивать цитату цитатой, цифру цифрой.

Приведу один пример, чтобы не быть голословным.

Одна из первых моих повестей была написана о быстрорастущих деревьях. Тополя мои поднимались в полный рост за одно лето, словно бамбук какой-нибудь. И рецензент, очень даже знающий и доброжелательный лесовод, в Сокольники я к нему ходил на опытный его участок, написал, что повесть моя полезна, но чересчур фантастична. Рост на метр в год был бы достаточным достижением. Главное препятствие — непомерный перерасход воды. Дерево тратит примерно тонну воды на килограмм сухого веса. Мне к каждому сеянцу пришлось бы целый канал подводить.

Сокрушительно!

Рукопись гибла, фантастика исчезала. Метр в год — есть о чем писать! Я кинулся к справочникам, и вскоре узнал, почему расходуется так много воды. В основном она идет на транспирацию, на испарение, а испарение нужно, чтобы дерево не сдохло от жары, микроклимат поддерживало. Но ведь нормальное медленно растущее дерево поддерживает этот микроклимат десятки лет, а мое-то фантастическое выростало за три месяца.

Стало быть опровергающая формула в данном случае неуместна.

Это я запомнил твердо: специалисты не ошибаются в цифрах, подсчеты их проверять не надо. Надо проверить, уместна ли формула в данном чрезвычайном случае.

Со временем я привык к этой научной адвокатуре, заранее, до повести писал пояснительные записки, потом начал и публиковать их отдельными статьями. В следующих главах поговорим именно об этих статьях-обоснованиях.

Но в этой речь пока только о фантастике. А в фантастике первый спор был о разнообразии. За скромную свободу тематического разнообразия ратовал я в редакциях, на литературных собраниях, в конце концов собрал мысли и доводы, понес статью в солидный авторитетный журнал — в „Новый Мир".

И получил отказ. Мне сказали: „Идет юбилейный год (1957 — сорокалетие Октябрьской революции), мы посвящаем наши страницы важнейшим вопросам; мы не можем отвести место второстепенному разделу литературы".

И ушел я не солоно хлебавши.

Сейчас, много лет спустя я спрашиваю себя, пожалуй и читатель спросит, почему же я не бился, не добивался, не пробивал, отказали и ушел смиренно. Да не стоило мне биться. Во-первых, главным моим делом была фантастика, а не фантастиковедение, во-вторых, я и не добился бы ничего, только время бы зря потратил. Все толстые журналы относились к фантастике с пренебрежением, они же ее не печатали. Так что я ушел, занялся другими делами, а вскоре открылась возможность высказаться в неожиданной аудитории.