Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 71)
Но указатель я все равно выучил наизусть и удивлял гостей, без запинки сообщая им, сколько верст от Иноковки до Индавина или от Зикеева до Жиздры. И конечно я дополнял железнодорожную сеть, исчеркав все свои блокнотики необычайно извилистыми трассами с неудобоваримыми названиями станций, но с точным указанием расстояний между ними в верстах.
Карты привели меня к энциклопедическому словарю Брокгауза и Ефрона. Энциклопедия произвела впечатление: вот книги, где описано ВСЕ. Мне даже мечталось сесть когда-нибудь и переписать ее том за томом красивым почерком. Этакая всеохватность, грандиозность и неторопливость, как в кругосветном путешествии! Но я и не пробовал начать, понимал, что брошу через полчаса. Однако задумал составлять энциклопедию моих собственных знаний. Конечно, уклон получился географический: Абхазия — Азербайджан. .. Отец очень одобрил эту мою затею, но через день уличил меня в том, что я заглядываю в Брокгауза. Нет, я не жульничал, просто не утерпел, характера не хватило.
Последним увлечением, уже в семилетием возрасте, стал отрывной календарь. Новинка была для того скудного времени, после революции все восстанавливалось крошечными шажками. Ведь все книги, карты, указатели, атласы были у меня дореволюционные, сохранившиеся от прежней жизни, в основном читал я по старой орфографии, может быть вы заметили в романе о Коне-храбреце съ — с твердым знаком. Календарем я завладел немедленно, мгновенно выучил все даты рождений и смертей знаменитостей, запомнил биографии, изложенные на обороте листиков. И, конечно, немедленно стал сочинять жизнеописания несуществующих личностей обязательно с указанием дат: когда родился, когда женился, где воевал, какую страну завоевал, чем прославился Николай Дозе или же Александр Апролджэ. Странная фамилия последнего взята со средней строки пишущей машинки.
Вот так я играл сам с собой в детстве — книжками, на бумаге. Отцовские игрушки не сохранились, новых купить было негде. Карандаши еще были в моем распоряжении, в том числе цветные, а вместо стола широченный гранитный подоконник. Левый подоконник был моим, правый принадлежал сестре. Карандашами я рисовал, а также играл в войну, выстраивая их по росту. Естественно, правофланговым был белый, меньше всех работающий; красный, синий, зеленый толкались в тылу. На благородные же карандашные войска нападали дикие „жеры“ — желтые стеклянные шарики от какой-то игры.
Товарищей-сверстников не было у меня. Сестра — девочка, к тому же старше на три с половиной года. Мы с ней жили не очень дружно. Я ее дразнил, бывало и дрались, но только до тех пор, пока она была сильнее.
Обычно в Москве компания друзей-товарищей составляется в „нашем дворе“. Но наш двор был асфальтирован, к тому же в глубине его был гараж, через ворота часто проезжали грузовики, однажды задавив семилетнего мальчика. Так что „большие" боялись выпускать нас на двор, может быть и не хотели, чтобы водились „с кем попало“. Так что на гулянье мы ходили с бабушкой в сад Эрмитаж через проломленный забор. До шести вечера нас там терпели, потом выгоняли.
А дома я сам себя развлекал и не скучал никогда.
Рисование и стихи мои родители одобряли, поддерживали, хвалили, но категорически не принимали планы несуществующих городов с трамвайными линиями и биографии неких лиц с неудобоваримыми фамилиями; я старался писать их тайком. И накануне поступления в школу, отец мой решил на всякий случай свезти меня к психиатру, убедиться, что ребенок у него не тронулся. Психиатр утешил отца, сказал, что ребенок нормальный, наверное будет художником (не угадал), а планы городов взял для своего музея детского творчества.
А через несколько дней, 15 сентября, меня отвели в школу, посадили на парту рядом с Рафой Фрадкиным (сын кустаря, в силу этого мальчик третьей категории; я как сын служащего относился ко второй. Впоследствии Рафа был тяжело ранен на войне и вскоре после Победы умер). Целый урок наша учительница разбиралась со списками, отсеивала более грамотных от неграмотных, а мамы, бабушки и няни при этом толкались в дверях, с умилением глядя, как их питомцы начинают приобщаться к образованию.
Поскольку я оказался чуть ли не самым грамотным, наша Зинаида Марковна назначила меня старостой. Я был очень смущен, подавлен ответственностью, не знал, что мне полагается делать и вернувшись домой, уединился под обеденным столом. Оттуда меня и извлекла Матрена, стыдя:
— Под стол залез, а еще староста.
Далее школа. Но о школе я не буду рассказывать подробно. Школа — явление общественное, она готовит среднего члена общества. В классе нас было сорок человек, программа для всех одинаковая. Программу должны усвоить все, стало быть равнение по отстающему, и школа быстро причесала меня, превратив вундеркинда в заурядного отличника.
Именно поэтому я так подробно останавливаюсь на дошкольном возрасте. Я анализирую задатки моего героя. Сейчас смотрю на него со стороны, совсем не ощущаю, что тот чудаковатый мальчонка — я и есть, даже с удивлением изучаю его каракули. Пожалуй, так можно сформулировать его вкусы.
Жадная любознательность. Стремление охватить все до самого конца. Охватить и продолжать. К Брэму добавляются рисунки небывалых зверей: волк хрыплый, крылатый чорт, бандитка страусовая, лихоманка обыкновенная. К планам существующих городов прибавляются планы несусветных, к атласу — карты небывалых государств, к биографиям подлинных людей — биографические сведения о неподлинных.
Далее жажда упорядочить знания, все расставить по местам, обозначив цифрами версты и даты. Мне кажется, хронологическая схема у меня в голове от того отрывного календаря. Не упоминал я: в научно-популярной сказке Рубакина „Дедушка Время" вычитал я, что у металлов есть номера: железо № 26, медь — № 29. Меня это ужасно заинтересовало. Оказывается, все вещи на свете пронумерованы. Но почему-то не спросил у старших. Только много лет спустя в школе узнал, что это номера химических элементов. И сразу химия стала любимым предметом, даже одно время я собирался стать химиком.
Карты, хронология, классификация, всеохватность и жажда продолжать за пределы известного — к чему это привело в конечном итоге, вы узнаете из последней главы, если у вас хватит терпения и интереса добраться до нее.
Но сразу отмечу. Теоретиком был тот любознательный паренек. Лошадей рисовал с упоением, проехать не решился даже и одного шага. Брэма знал наизусть (только первый том): обезьяны, полуобезьяны, насекомоядные, хищники, ластоногие, однокопытные, двукопытные, грызуны, хоботные, сумчатые, однопроходные... Всех мог классифицировать, как жюль-верновский Консель. Но когда предложили поработать в Зоопарке, отказался. Обозревать хотелось, возиться с одним хомяком не тянуло.
Глава 2. ВЕРХНЕЕ ТЕЧЕНИЕ
Итак, сначала я мечтал стать извозчиком: трусить по булыжнику с утра до вечера, каждый раз по новым улицам, наслаждаться ездой и никого не обижать — не торговаться, не уверять, что овес нынче дорог.
Потом решил перейти на технику — в вагоновожатые, кататься и кататься себе по рельсам в самые дальние края. О том, что стандартный маршрут осточертеет мне в первый же день, я не догадывался.
Затем, окончательно увлекшись географией, я дал себе слово стать путешественником. В ту пору меня больше всего привлекала Африка, вероятно потому что там водились самые крупные звери: львы, слоны, носороги, жирафы, гориллы, гиппопотамы. Я даже наметил себе исходную точку, на самом краю, у мыса Доброй Надежды, и оттуда собирался обойти пешком весь материк по периметру. Одно смущало меня: родиться я опоздал. И в Африке все уже открыто, и Северный полюс покорен и Южный, все проливы известны, и острова, и хребты. Мелочишка осталась на мою долю.
Но все же собрался я в опасное странствие — не в Африку, правда, а в Индию. Не сам придумал, это Дыня Горянов меня соблазнил.
Прозвище свое Дыня получил за странную форму головы, удлиненную — дыней, а на макушке у него было почему-то светлое пятнышко, как бы след от стебля. Отец его был комдивом, генерал-лейтенантом по нашему, и даже крупной величиной — ближайшим помощником ближайшего помощника Ягоды. О судьбе его догадаться легко. В прошлом он воевал с басмачами в Средней Азии, а там за горами маячила соблазнительно таинственная Индия; Лешка решил туда бежать и позвал меня с собой.
Дыня в отличие от меня увлекался только оружием, рисовал исключительно пушки и ружья и любил горделиво похаживать по комнате с какой-нибудь палкой, изображающей винтовку, а лучше всего — с отцовским пистолетом, фантазируя при этом о своих подвигах.
Дело было во втором классе.
Несмотря на несходство, а, может быть, благодаря несходству, мы подружились, и Дыня предложил мне бежать в Индию вдвоем.
Я соблазнился: ах, какие виды будут!
— К чему нам виды? — презрительно хмыкнул Дыня. — Мы будем искать приключения.
Девять лет было искателям.
Как специалист по географии, я составил маршрут, грамотный и совершенно несуразный. Предполагалось, что мы стащим лодку на Москве-реке, спустимся вниз по течению, по Оке и Волге до Каспийского моря, как-то переберемся на Аральское, оттуда по Аму-Дарье, а там и Индия рядышком, за горами.