Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 70)

Затем в голове осталась серия четких отрывков от поездки в Ессентуки.

Безумная затея была. Видимо очень изголодались родители, если решились на это путешествие. Дело было летом 1920 года; гражданская война шла к концу, что-то начинало налаживаться, и для голодающих москвичей организовали санитарный поезд на юг, где можно было подкормиться. Мать моя числилась безработной учительницей рисования и каким-то образом ее поместили в такой санитарный поезд вместе с трехлетним сыном.

Девять суток мы ехали туда, а обратно — семнадцать в теплушке. И вот что осталось в моей памяти.

Прибытие. Большая палата, освещенная желтым светом, много кроватей, с одной встает женщина в длинной ночной рубашке.

Дворик, где мы снимали комнатенку. В середине двора деревянная крышка погреба. На нем примус. Хозяин зажигает его и садится на огонь. Вот так и запомнилось. А как было на самом деле, не знаю. И справки навести невозможно. Хозяина того на свете нет давно, и адреса я не знаю.

Приключение в парикмахерской. Как всякий нормальный ребенок, я не терплю, чтобы меня хватали за голову. И я поднимаю рев. Я реву так, что слышно в Москве. Никаких уговоров не принимаю. Мама носит меня на руках, остриженного наполовину. Наконец, догадливый парикмахер приносит блюдечко меда. Мед какой-то непривычный, не медового цвета, прозрачный. Мне разрешают съесть половину блюдечка и обещают вторую половину, если я не буду орать. Я замолкаю, я облизываю ложечку, я честно выполняю условие, у меня и сейчас перед глазами эта прямая линия раздела в густом меду. И я молча терплю стрекочущую машинку, но парикмахер не приносит блюдечко. О, эти взрослые! Все они обманщики. А я не решаюсь потребовать доплату, не решаюсь зареветь снова. Проклятая стеснительность. Так и с редакторами было. Брал, сколько давали, не подавал в суд отстаивать свои авторские права.

И еще одно воспоминание. Не такое горькое, но более опасное.

Выше я написал: семнадцать суток ехали мы из Ессентуков домой. Расписания не существовало, конечно. Давали паровоз — ехали, нет — ожидали сутками. Теплушки то отцепляли, то прицепляли, иногда мы стояли среди поля, тогда все едущие срочно справляли свои дела, бежали в кусты до ветру, или же супчик какой-нибудь пытались сварить на веточках. Варили и оглядывались, не тронулся ли поезд. И вот на какой-то стоянке поезд тронулся-таки. Перед глазами у меня покатое поле, по нему из зарослей катятся люди, и там моя мама. А я стою у распахнутой двери, реву благим матом, и кто-то держит меня за плечи. А мама моя там. Я ее не вижу, но знаю, что она там. И догонит ли, неизвестно.

К счастью, машинист остановил состав.

А что было бы, если бы не остановил? Кто и куда увез бы меня? Совсем другая была бы автоментография.

Даже написать стоило бы. Вариант судьбы. Но у меня никаких исходных данных нет. Не знаю, кто держал меня за плечи.

Так или иначе, ребенок развивался нормально. Безумной гениальности не проявлял. Первые воспоминания в три года. Не поздно и не рано.

И читать я научился не слишком рано — года в четыре с лишком. Помню: сохранилось в голове, что я сижу в гостях, и хозяин — большой уже мальчик, целых пять лет уже, показывает мне кубики, высокомерно кичась своей эрудицией.

— Знаешь ли, какая это буква? — вопрошает он.

А я не знаю.

— Это буква „Я“.

Вот с тех пор и я познал букву „я“, хотя она последняя в алфавите.

Вскоре я наверстал упущенное. Научился читать и писать, глядя, как сестра делает уроки. Но хотя выучился и писать, очень долго я употреблял только печатные буквы, письменные казались мне невыразительными, неразборчивыми, одинаковыми какими-то. И самое первое мое произведение изображено печатными буквами. Оно сохранилось, даже буква в букву, со всеми орфографическими ошибками.

КОНЬ ХРОБРЕЦ

„Покупать-бы надо коня съ лошадьями очень трудно особено съ ленивыми сковал раз хозяен пастуху. Раз постух шол с лошадами видет кон. Спрашивает почом етот кон. Дорого 16 меленое (по есть миллионов: такие тогда, как сейчас, были цены) отвечаетему торговец. Ну на пожал-ста. И ушол домой. На другой ден пошол съ коном на поле и встретилос им страшноя“

Какое именно страшилище встретилось им, увы, установить невозможно. Автор устал, вдохновение его иссякло на этом слове. Впрочем, вероятно храбрец затоптал страшилу, судя по тому, что в том же блокноте через несколько страниц изображен „конь хробрец жених“ очень нарядный, с завитой гривой и бантами на ногах; сзади гости — аист и „леситца“ (лисица). Невесту распознать трудно, но кажется это львица.

Тема первого прозаического сочинения выбрана не случайно. Я рисовал лошадей. В сущности всех остальных животных видел только на картинках. Против нашего дома разгружали телеги с мукой, рядом, на углу Садовой стояли извозчики, лошади мотали головами, засунутыми в торбы, под копытами прыгали проворные воробушки, подбирая рассыпанный овес. Бабушка, торгуясь, вздыхала: „Ах, как дорого!" И я давал себе слово, что когда вырасту и стану извозчиком, буду брать дешевле всех. Зачем же обижать пассажиров, когда для самого такое удовольствие: подрядили тебя и кати на край Москвы, каждый раз на новое место.

В ту пору рисовал я в основном лошадей, причем, к удивлению взрослых, начинал с заднего копыта. Но мне это казалось совершенно естественным. Копыта стоят на земле, я и рисую с твердой основы. А зачем же подвешивать лошадь за холку, она встанет неизвестно на что.

Впрочем интерес мой к лошадям был чисто теоретический. Когда меня, четырехлетнего, усадили на коня, я тут же запросился вниз, на твердую мостовую. Без зависти смотрел, как дядя мой — военный врач — лихо ускакал вместе со своим ординарцем. Почти двадцать лет прошло, прежде чем я опять взобрался в седло. И с гордостью могу сообщить, что мой Краб (полвека спустя я посвятил ему рассказ „Люди, лошади и гиппина“) не сумел сбросить меня, хотя и очень старался. В конце концов, отчаявшись, он просто лег вместе со мной на снег.

Лошадей я видел своими глазами, с другими животными знакомился по картинкам в трехтомном Брэме. И главной мечтой моей в ту пору был Зоологический атлас. У кого-то я видел его мельком и думал, что там изображены все-все звери, какие только есть на свете. Я очень долго приставал к родителям: „Мама, купи мне атлас, папа, купи мне атлас!" И атлас был добыт, но родители не поняли меня, принесли не зоологический, а географический, без всяких картинок, однообразно коричнево-голубой, Я был очень разочарован, но вежливо сказал „спасибо". Мне показали, где какие страны находятся. Помню я удивлялся, что Франция совсем не рядом с нами. Почему же именно французскому учат меня? Для чего я зубрю „ля пуль", „ле кок", „ле шмен де фер"?

Однако и карты показались мне интересными. Условная, казалось бы, картинка, но каждая черточка в ней имеет смысл, подразумевает бухточку, речку, изгиб дороги, границу... Не помню, как это произошло, но география вытеснила из моей души зоологию, и вытеснила на всю жизнь. По сей день полки забиты у меня практически ненужными картами, атласами, путеводителями. И путешествую я обязательно с картой на коленях. И не смотрю в окно, если не знаю, на каком перегоне мой поезд.

В дальнейшем к картам географическим прибавились планы городов, Москвы в первую очередь.

Не удовлетворившись этими планами (Москва, Одесса, Петербург, Лондон, Париж) я, вдобавок к ним, сам начал сочинять небывалые планы, специально для того, чтобы провести по ним очень нравившиеся мне трамвайные линии...

С планами связано второе мое прозаическое произведение. Я узнал, что города часто ставятся на устьях рек или при впадении притоков, Киев, например, при впадении Десны в Днепр, Нижний при впадении Оки в Волгу. Но такая несправедливость: при впадении могучей Камы города нет. Я решил исправить непорядок и поставить там солидный город по имени Камоуст. Кто-то неведомый должен был тайно составить план его, а потом и чертежи нашлись...

Увы, в том романе я написал только две строчки. И гласили они: „Однажды Ленин и Троцкий с лопатами отправились на мусорну кучу, посмотреть, нет ли там чего интересного..."

На том, увы, роман был оборван навеки, резко раскритикован и осмеян взрослыми. Может быть и уничтожен на всякий случай. Во всяком случае, в отличие от „Коня Хробреца" он не сохранился в архиве.

Горят все-таки рукописи, горят!

Еще позднее, наверное годам к шести, к картам и планам прибавился указатель железных дорог, тоже увлекательная книжка, остро необходимая при ежегодных поездках в Одессу, и я выучил ее наизусть. На ней было точно указано, сколько верст от одной станции до другой; всегда можно было узнать, какая на очереди. А станции были такими выразительными тогда: на каждой свои кушанья: в Конотопе конотопские пирожки, в Нежине — соленые огурцы, в Крутах — лук... а перед Киевом ждал меня огромнейший мост через Днепр, еще не отремонтированный как следует со времен Гражданской войны, и поезд шел по нему тихонечко, и мы сидели тихонько, побаиваясь: „А вдруг рухнет?"

К сожалению, возили меня только в Одессу. Время от времени возникали другие планы, но всякий раз дело кончалось тем, что Одесса всего разумнее и выгоднее: там море, солнце, пляж и без особых хлопот обеспечен обед у дедушки с хлебосольной бабушкой.