Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 69)
Он схватил меня за руку и потащил в дом.
Это были не комнаты, а лаборатория, склад металлолома.
— Как сдали мой предмет? — спросил физик, сдвигая со стола книги, мотки проводов и приборы.
— На отлично.
— Вы знали физику! — закричал он, уставя в меня палец.— Вы были у меня лучшим учеником!
Потом он решил показать будущее моей профессии. Кинулся к полке, вытащил журнал с крупной фотографией луны и сунул его мне под нос.
— Вот она! Атмосферы нет. Воды нет! Ни капли! — заволновался физик.— Вы создадите там моря, молодой человек!
— Рахиль! — закричал он вдруг без всякого перехода.— Иди познакомься с товарищем студентом. Он расскажет тебе, что это совсем не просто поступить в институт! Надо кое-что иметь здесь! — физик постучал пальцем по лбу.
Вышла Рахиль, рыхлая, черноглазая девочка и стала печально смотреть поверх моей головы.
Мне почему-то стало вдруг стыдно. За себя, за суетившегося Михаила Ароновича. Казалось, что девочка с умными глазами понимает что-то такое, что не понимаем мы с ее отцом.
Я не остался пить чай. Сказал, что тороплюсь домой. Это была правда.
...Третьим я встретил соседа нашего, деда Зяпина.
— Здоров был,— просипел дед и сунул мне исхлестанную дратвой руку.— Отвоевался пока? Ну и кем же ты будешь?
— Не знаю,— сказал я.
— Не знаю! — передразнил дед.— Человеком будешь! — Он важно поднял узловатый палец.— Инженером! Не то, что мы с батьком твоим. Отец-то всю жизнь кобыле хвоста крутит. Достижения!
Да, отец мой коновозчик. А дед Зяпин — сапожник. Можно сказать, знаменитый. Вся улица бьет его подметки. Но это дед считает баловством. Вообще-то он — стрелочник на железной дороге.
ПЕРЕВОДЫ. ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ. НАУКА. КРИТИКА
Георгий Гуревич
ПРИКЛЮЧЕНИЯ МЫСЛИ
На старости лет тянет писать мемуары.
Большая часть жизни в прошлом, впереди считанные годы, да и новых впечатлений все меньше, сидишь дома, на мир смотришь через телевизор.
Но огладывая прожитое, я не вижу ничего сверхчрезвычайного, чтобы читателя поразить: ни приключений особенных, ни преступлений, ни страданий, ни разгулов безудержных. Рядовая жизнь, усредненная. Семья нормальная — отец, мать, еще сестра да бабушка. Голодали, когда страна голодала, с голоду не померли. Когда пришла пора учиться, поступил в школу, из школы в школу не бегал, кончил десятилетку через десять лет, в институт поступил с первого захода, несмотря на жестокий конкурс. Все гладко. И когда принято было сажать, сидел, а когда пришлось воевать — был солдатом. Потом, после войны уже, потребовались космополиты, меня разоблачили, исключили, но приняли обратно — нормальные литературные ухабы. Женился своевременно и даже удачно, надеюсь дожить до золотой свадьбы, уже немного осталось. Сына вырастил, хороший малый, трудяга. Были хорошие друзья, со знаменитыми людьми общался, с писателями и учеными, но как-то не сошелся близко, так что никаких пикантных сплетен о них рассказать не могу. По стране поездил порядочно, в командировки больше, в дебри нехоженные не забирался. За границей был, но только туристом, видел то, что показывают туристам. Никогда не роскошествовал, но и не бедствовал. Чем удивить читателя? Средняя жизнь какая-то.
Но вот думал я о вещах интересных, даже значительных, рассуждал, докапывался, додумывался иногда. Так не стоит ли мне вместо заурядной автобиографий написать повесть о приключениях мысли — автоментографию.
Велика ли разница — „био“ или „менто“, но ментографию строить приходится иначе. Мысли текут одновременно по разным направлениям, перебегают с одного на другое и возвращаются, что-то подобрав в стороне. Поэтому хронологический порядок здесь не годится, удобнее тематический. А иначе придется все время напоминать: семь лет назад обдумывал я такую-то тему, не забыли ли? А теперь к ней добавилось еще вот какая идея...
Множество направлений, переплетающихся, иногда параллельных, иногда расходящихся."Дельту реки напоминает такое построение. Каждая тема — русло, рукав. Так я и буду называть главы „руслами". А в конце все они впадут в море — в главную мою, итоговую „Книгу обо всем". В самом же начале, естественно, будет исток, первая глава моей жизни — дошкольная.
Глава 1. ИСТОК
Начнем с самого начала.
Родился я, могу подтвердить и метрикой, в апреле 1917 года в Москве, в Большом Николо-Песковском переулке, ныне улица Вахтангова. Со слов родителей известно, что упирался, побаивался родиться в 1917 году, но доктор вытащил меня щипцами. Вмятины я еще долго мог нащупать на черепе. Помялись ли мозги при этом, не мне судить.
Впрочем, я этого ничего не помню, принимаю на веру. Сознание обретаю через два года с лишним в громоздком шестиэтажном цементного цвета доме, с нарочито грубой рустовкой на цоколе и длинными эркерами над коричневой дверью подъезда. Вот из одного из эркеров с третьего этажа выглядывает маленький мальчик в коротеньких вельветовых штанишках и грубых ботинках с развязавшимися шнурками (очень нелегкое это дело завязывать шнурки, когда пальцы коротенькие). Это я — тот мальчуган. Впрочем, я ли? Я — седой старик, с трудом ковыляющий по комнате, всем телом опираясь на палку. Я завершаю жизнь, а тот — тройной мой тезка только начинает осматриваться. И он жадно глядит на улицу. Там, во дворе напротив, с телег сгружают мешки. А в телеги запряжены лошади. Самое интересное на свете — лошади.
Лошади — первое воспоминание, а, может, и не самое первое. Первое, которое я могу датировать, относится к осени 1919 года. В соседней комнате лежит старшая сестра, больная дифтеритом. В руках у нее книжка с картинками. „Дай!“ — требую я. „Иди возьми", — говорит она. Не жадничает. Но у сестры дифтерит, она заразная. „Нельзя!" — запрещает отец, загораживая мне дорогу. Но я упрямо рвусь к художественной литературе, видимо, уже тогда я чувствовал свое призвание. Я пытаюсь обогнуть колени отца. И тогда отец начинает расстегивать ремень.
Нет, меня не били дома, шлепали в худшем случае. Родители были интеллигентами во втором поколении. Отец в то время — недоучившийся студент, будущий архитектор, мать — недоучившаяся художница, оба деда — с высшим образованием. Деда Гуревича я не помню, он умер в ноябре 18-го года от того, что тогда называлось разрывом сердца, а сейчас — инфарктом. Умер внезапно, оставив растерянное семейство. Камфоры не было, к врачам не достучались, возможно, дверь боялись открыть. Этот дед был видным химиком, фамилия его встречается в учебниках, он руководил политехникумом в Иваново-Вознесенске, общался с Фрунзе, описывается в книге Аркадия Васильева „В час дня, ваше превосходительство". В молодые годы и его тянуло к литературе, он начал писать генеалогию своего рода, тетрадь эта сохранилась, так что кое-что мне известно о моем пра-пра-прадеде. О прадеде, увы, ничего не известно.
С другим дедом, одесским, по материнской линии, я познакомился позже. Он был частным врачом, венерологом и в своем роде примечательным человеком. В Одессе его знали не только сифилитики.
Оба деда были сиротами с юных лет, выбивались в люди, учась и зарабатывая уроками. Оба выбились, получили диплом и женились на купеческих дочках из очень плодовитых семей. У московской бабушки было шесть братьев и сестер, у одесской — одиннадцать. Одесская была попроще — домовитая хозяйка, убирала, готовила, кормила голодноватых сестер и прожорливых внуков („Жоржик, иди скорее к столу, мухи кушают твой суп!“). Московская же считала себя барыней, хозяйство не вела, только расходы записывала, зато читала по-французски и два часа в день играла на рояле. Играла неплохо. Играла вплоть до того дня, когда у нее случился паралич. Отец тоже играл — на виолончели. Позже у нас собирались квартеты. В том поколении принято было музицировать просто для своего удовольствия.
Еще была в семействе Матрена — домработница, по тогдашнему „при-слуга“, та самая, которая должна была бы управлять государством. Жила она в темной комнатке с окошком на лестницу, с лампадкой перед иконой и отрывным календарем, раскрытом на том дне, когда умер ее друг-городовой. От родителей мне известно, что Матрена единственная в нашем семействе голосовала в семнадцатом за большевиков и она же пуще всех ругала их, потому что после революции развеялись все ее многолетние сбережения. И единственная в нашем доме Матрена верила и ходила в церковь, пробовала и меня просветить, учила молиться:„Скажи: Господи Иисусе, Божий сын...“ Я однако, созоровал, сказал „чертов сын“ и бросился опрометью прочь.
За это, в свое время, конечно, буду наказан.
Но вернемся к ранним воспоминаниям.
От двух лет — одно, от трех уже несколько, довольно четких.
Помню, как у меня родился двоюродный брат. Меня водили к родильному дому на Пятую Тверскую-Ямскую, длинное такое желтое здание. Никаких аистов мне не навязывали. Я знал, что детей рожают мамы. Как рожают? Как-то не задумывался. Фрейду вопреки эта проблема меня не очень интересовала.
Подмечаю, что сейчас, описывая, я с любопытством наблюдаю этого далекого мальчонку. Вот проявилась у него тяга к самостоятельному мышлению. Вместо того, чтобы у „больших" спросить, самостоятельные гипотезы выдвигал. Впрочем, может быть взрослые и не ответили бы.