Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 5)

Что ж, дело понятное. В летчики не каждому можно. Комиссия имела право на жесткий классовый отбор.

— Само собой, — подтвердил Марлен Глухов его мысли. — Не в землекопы же набирают. Не тушуйся, Серега. Попрошу отца. Может, он замолвит за тебя слово.

Марлена-то, белобрысого паренька, с которым Сергей в те дни сдружился, в авиашколу приняли без всяких: его отец, красный командир, занимал в Воронеже крупную военную должность. Николай Ильич Глухов на германскую войну ушел мальчишкой-прапорщиком, был изранен, награжден георгиевским крестом, выучился на летчика, был сбит, угодил к немцам в плен, в восемнадцатом выпущен. То была одна из полуфантастических биографий русских людей переломного времени. В гражданскую Глухов стал одним из организаторов красного воздушного флота. Войну окончил начдивом, учился в академии, потом его направили в авиационную промышленность.

Таким отцом можно и гордиться...

Сергею самолюбие не позволило вернуться в Серпухов. Он в Борисоглебске поступил на вагоноремонтный завод: надо рабочий стаж набирать, другого не было пути перечеркнуть в анкете плохое соцпроисхождение.

Стал он пописывать в городскую газету. В общежитии имелись малосознательные рабочие, — как конец шестидневки, так пьяные скандалы, мат-перемат. Сергей написал про это в газету, и кому-то не Понравились бичующие строки. В дальнем углу вагона Сергей привинчивал кронштейн для багажной полки, слышал за спиной голоса, потом все стихло. Очнулся он в заводской санчасти от резкого запаха нашатыря. Жутко болела забинтованная голова. Так и не дознались, кто ударил его сзади кастетом.

А шестого ноября заявился курсант авиашколы Марлен Глухов.

— Серега! У меня увольнение на праздники. Завтра утром едем в Воронеж!

Выехали еще до света. В Воронеже Глуховы занимали огромную квартиру на Авиационной улице. Родителей дома не оказалось — наверно, ушли на демонстрацию. Марлен отворил дверь, ввел Сережу в свою комнату и, как только побросали вещички, сразу затеял бороться. У него после самолетов самым любимым занятием была французская борьба. Пыхтя, гнули и ворочали друг друга, и уже Сергей почти прижал верткого Марлена лопатками к ковру, как вдруг со стуком распахнулась дверь и в комнату вошел рослый военный. У Глухова-старшего был бритый синеватый череп, начищенные сапоги и ромбы комкора на голубых петлицах. От скулы к подбородку тянулся неприятно розовый шрам.

— Ну, и кто кого? — спросил комкор с начальственной хрипотцой.

Потом сидели за большим столом. Мама Марлена, голубоглазая блондинка, рассказывала о демонстрации, как она шла в заводской колонне под фанерным макетом самолета. Сергею, не избалованному антрекотами, очень запомнился этот обильный обед. Комкор ел молча. Насытившись, вытащил из галифе коробку „Казбека", предложил юношам, закурил сам. Прищурил на Сергея холодные глаза:

— Так это тебя не приняли из-за поповского происхождения?

— Да...

— Надо было получше выбирать родителей, — усмехнулся Николай Ильич, дымя папиросой. — А щуки в Вороне водятся?

— Не знаю, — сказал Сергей, — я их не ловил.

Он, и верно, не знал, какая рыба в речке, протекающей через Борисоглебск.

— Надо ловить щук. А не то они тебя ущучат, — пошутил комкор, поднимаясь и расправляя ладонями гимнастерку под ремнем.

Сергей и впоследствии бывал в этом доме, приезжал с Марленом. Отъедался после тощих пожарских котлет, которые неизвестно из чего делали в заводской столовке. Николай Ильич, приехав с работы, заходил к сыну в комнату, покуривал, расспрашивал о курсантских делах, а Сергея — об его текущей жизни. Однажды сказал, что виделся на областном партактиве с начальником Борисоглебской авиашколы и, между прочим, замолвил словечко — чтоб Сергею не чинили препятствий при очередном наборе.

— Спасибо, Николай Ильич, — обрадовался Сергей. — Огромное спа...

— Ладно, ладно, — прервал комкор поток благодарности. — Ты вот поймай мне в Вороне щуку покрупнее.

Жарким августовским днем Марлен разыскал Сергея на заводском дворе возле пригнанного на ремонт товарняка. Сергей поразился: глаза у Марлена, голубые, материнские, обычно выражавшие уверенность в правильном ходе жизни, сегодня были пустые и как бы незрячие.

— Еду домой, — сказал он. — Прощай, Серега.

— У тебя ж летная практика.

— Меня из училища вышибли. Прощай, — повторил он. — Отца арестовали позавчера.

Говорили, что Глухов был связан с Тухачевским. Вскоре и его жену арестовали. Квартиру в Воронеже, само собой, отобрали, а Марлен исчез. То ли его тоже выслали, то ли сам куда-то уехал.

Сергея, сделавшего новую попытку поступить в авиашколу, опять не приняли. Хотя он выварился в рабочем котле. Социальное происхождение оказалось огнеупорным. А может, помешало то, что враг народа за него попросил?

Сергей переживал, конечно. Но в то лето больше тревожился о Леваневском, сгинувшем во льдах Арктики. Переживал гибель генерала Лукача под Уэской...

Ранней осенью 1940 года его призвали в армию. Просился, конечно, в авиацию. Просьбе в военкомате вняли: направили Сергея в ШМАС — школу младших авиационных специалистов — под город Ораниенбаум. Ну что ж, не летчиком, так хоть оружейником, — лишь бы при любимых самолетах.

Выпуск из школы ускорила война. Досрочно испеченного оружейника сержанта Беспалова назначили в Первый минно-торпедный авиаполк Краснознаменного Балтийского флота. Базировался полк на аэродроме Беззаботное близ совхозного поселка, носившего это легкомысленное название. На полуторке, присланной из полка, вместе с Сергеем ехали еще несколько выпускников, среди них Алеша Лунев. С ним, громкоголосым и насмешливым, Сергей в школе сдружился. Тряслись на пыльных проселках, оглядывая бегущие мимо поля и перелески, серенькие деревеньки. Завидя на улицах женщин, Лунев кричал: „Эй, бабоньки! Привет от Балтийского флота!“ Он, Алеха, был питерский и обожал рассказывать, как они с дружками на неведомой Сергею улице Лиговке хулиганничали.

В штабе полка новеньких распределили по эскадрильям и отправили прямиком на аэродром. Шли лесной наезженной дорогой. Лесу не было дела до войны, розовели березы на закатном солнце, на сосновой ветке стрекотала сорока. Вдруг возник рокот, он быстро нарастал, шел сверху. Сержанты задрали головы. Над ними пронесся, снижаясь, огромный самолет. Они побежали, выскочили на опушку, — ну, вот он, аэродром, здоровенная плешь в лесу. По посадочной полосе катился, гася скорость и волоча облачко пыли, приземлившийся самолет.

— Вот это да-а, — восхищенно сказал Сергей.

Одно дело схемы, фотографии в учебном классе, другое дело — когда тебе чуть не на голову садится, так сказать, живая машина.

ДБ-Зф, дальние бомбардировщики во флотском варианте, предназначались для ударов по морским целям, они несли две торпеды или тысячу килограммов бомб. Но с начала войны их использовали на сухопутье. По нескольку раз в день уходили они за линию фронта бомбить немецкие танковые колонны, речные переправы. А фронт приближался к Ленинграду, вылетов становилось все больше. Техсостав в Беззаботном вкалывал сутки напролет. Пока мотористы проверяли матчасть, оружейники подвозили к машинам бомбы, с помощью талей поднимали их в бомбовые отсеки, подвешивали под плоскостями. Подтаскивали десятки ящиков с пулеметными лентами. Много было возни со скорострельными пулеметами — вычистить от черной гари, зарядить, отстрелять, чтобы в воздухе действовали без отказа.

В короткие промежутки между вылетами только и можно было отдохнуть. Валились на траву за кромкой летного поля, сил хватало лишь на то, чтобы скрутить самокрутку. Однажды, отправив в воздух машины, лежали в кустах, махоркой дымили. Леха Лунев травил про какого-то керю Сеню, который у них на Лиговке был главный хулиган.

— Заходим в аптеку, керя Сеня стал, рука в бок, и поверх очереди пускает: „Гондоны есть?" Аптекарша, старушка из этих, коза в очках, говорит: „Как не стыдно, молодой человек? Вы подойдите и тихо спросите, на ухо“. А керя Сеня рубит: „Да мне не на ухо, мне на...“

Посмеивались технари. Старший техник звена Жестев, чье крупное лицо поросло многодневной рыжей щетиной (бриться мало кто успевал в Беззаботном), сказал:

— Правильно аптекарша твоего керю устыдила.

— А чего, Василий Степанович? Мы ж так только. Словесно...

— У нас тоже был такой, словесник. Что ни слово, то мат. Как коллективизация началась, он вышел в начальники. — У Жестева говорок был псковский, вместо „ч“ выговаривал „ц“: „нацальник". — Так его в проруби утопили, на реке Великой.

— Кулачье! — сказал Сергей. — Поймали их?

Жестев глянул на него искоса.

— Вроде поймали. Я-то как ушел с колхоза в тридцать третьем, так и служу в сталинской авиации. Так что не знаю тоцно. — Он приподнялся, прислушался: — Ага, идут. — Еще послушал дальний нарастающий гул, сказал: — Идут, да не наши. Подъем!

До сего дня налетов на Беззаботное не было. Только видели однажды, как прошла девятка „юнкерсов" в сторону Питера, да раза два появлялась над аэродромом „рама". А тут...

С жутким воем понестись, пикируя, „Ю-87“. Нарастающий свист... душа в пятки... бежать бы, да куда... остолбенело глядел Сергей на черные фонтаны выброшенной взрывами земли... услыхал сквозь грохот, сквозь посвисты осколков:

— Беспалов! Жизнь надоела, твою мать? Быстро в щель!