Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 7)
— Прости, Зуля, мне надо лекарство принять.
— Ой, конечно, Юля-ханум! — Она провожает меня до двери, продолжая тараторить: — Галустяны уедут, а они возьмут займут квартиру, да-а? У них хорошая квартира, отдельная. А мы в тесноте живем. Разве справедливо?
Кладу под язык таблетку нитроглицерина. В 80-м году я перенесла инфаркт, не большой, микро, но все же. Теперь без таблеток не хожу. Мне нельзя помирать, пока Олежка не подрастет.
— Баба! — Ему надоело рисовать, он крутится возле меня, а я сижу в старом штайнеровском кресле с подушечкой для головы. — Баба, — ноет Олежка. — ракази сказку!
— Какую сказку рассказать?
— Как дедушка Билин бабил!
— Это не сказка, Олежек. Только дедушка не бомбил Берлин, а готовил самолеты для бомбежки.
— Ракази, ракази!
— Ладно. — Боль отпустила меня, можно продолжать функционировать. — Только сперва поставлю суп вариться. Порисуй пока.
Тут хлопает наружная дверь. Выглядываю в переднюю. А, Павлик пришел.
— Ты с работы? Почему так рано?
— Здрасьте, Юлия Генриховна. — Павлик, задрав бороду, разматывает длинный шарф. — Я был на объекте, потом попутная машина подвезла.
Олежка бросается к отцу. Павлик чмокает его в щечку и, присев за Олежкин стол, начинает вникать в созданные сегодня произведения. У молодых отцов не всегда находится время для ребенка, а у Павлика находится, он хороший отец. Если б он не был так суховат к нам с Сергеем, я бы и вовсе не имела к зятю претензий. Непьющий, тихий, семьянин отменный — чего ж еще?
Он поднимает голову под моим „размышляющим" взглядом:
— Что-нибудь случилось, Юлия Генриховна?
— Павлик, мне Нина сказала, что ты послал документы.
— Не документы, а данные о нас... Да, мы решили уехать.
— Все-таки надо было посоветоваться с нами.
— Юлия Генриховна, что тут советоваться? Мы же знаем, что вы с Сергеем Егорычем против отъезда.
— Сергей Егорович просто не выдержит.
— Мне очень жаль. — Павлик округляет глаза, полные, я бы сказала, иудейской грусти. Он сидит в своей варенке, или как там называют эти голубые, словно размытые костюмы, свесил черную бороду над Олежкиными рисунками. — Очень, очень жаль. Но мы вынуждены думать о своей жизни. В Баку стало невозможно жить. Творится что-то страшное. Вчера к нам в институт заявились из Народного фронта, семеро, прошли по всем комнатам, приглядывались к лицам, заговаривали, а тем, кто не понимает по-азербайджански, бросали оскорбления...
— Откуда ты знаешь?
— Ну, я-то понимаю. От директора потребовали, чтобы уволил армян. Всех до единого. И срок дали — неделю.
— Мне говорили, в Народном фронте писатели, ученые...
— Писатели выступают на митингах. А эти... эти действуют.
— Па-а, — ноет Олежка, — что еще нарисовать?
— Нарисуй дом. Юлия Генриховна, мы должны прежде всего думать об Олежке...
— Па-а! Покази, как рисовать дом!
— Вот так. — Павлик делает быстрый набросок дома с башенками. — Мы должны предвидеть, к чему тут идет. Пока не поздно, надо уезжать.
— Никто не знает, к чему идет. Может, обойдется...
— Непохоже, что обойдется, Юлия Генриховна, — понижает он голос. — Мы с Ниной говорили, а вам все не решаемся... Почему бы вам с Сергеем Егорычем тоже не уехать?
— Да ты что? Как это мы уедем?
— Очень просто. Вы немка...
— Я русская. Калмыкова.
— Калмыкова по отчиму. А по отцу — Штайнер. Наверно, сохранились метрики, это ведь легко установить — ваше немецкое происхождение. А ФРГ принимает советских немцев.
— Павлик, — говорю холодно. — Ты забываешься. Ты просто не смеешь делать нам с Сергеем Егоровичем такое предложение.
— Вы правы. — Грусть иудейская сгущается в его темно-коричневых глазах. — Вы правы. Извините.
Глава седьмая
БАЛТИКА. 1941 ГОД
46-й стрелковый полк под жестким натиском превосходящих немецких сил отступал, цепляясь за холмы, за лесные опушки. Осень оплакивала его гибель затяжными дождями. Рубеж за рубежом — пятясь, не давая себя окружить, редеющие батальоны отходили за полуостров Сырве, кошачьим хвостом прилепившийся с юга к пузатому туловищу острова Эзель.
Легкораненым пришлось уступить место в санчасти тяжелым, а куда было деваться, только в окопы. Сергея Беспалова, как оружейника, взял к себе начальник боепитания, капитан с изрытым оспой лицом. Тут были не привычные Сергею скорострельные самолетные ШКАСы, а обыкновенные станковые и ручные пулеметы, „дегтяри", побитые осколками, засыпанные песком, часто залитые кровью. Сергей разбирал, чинил, клал смазку — делал дело, не требующее напряжения больной головы, а только — навыка натруженных рук. В минуты затишья к нему в землянку приходил старший сержант Писаренко. Он хромал, опирался на палку.
— Слух такой, — говорил он, дымя махоркой, — что идет к нам из Кронштадта отряд кораблей.
— Подкрепления везут? — с надеждой спрашивал Сергей.
— Подкрепления! — Писаренко насмешливо щурился. — Откуда их взять, коли весь фронт стянут к Ленинграду? Соображение надо иметь, Беспалов. Идут, чтобы снимать нас с Эзеля.
— Ага. А когда придут?
— А ты сделай запрос командующему фронтом... Сволочи! — непонятно кого обругал Писаренко. — Нехай мне будет лихо, — сказал, раздавливая сапогом окурок, — а все ж таки я бомбил Берлин.
К началу октября остатки 46-го полка, сводный морской батальон и другие поредевшие части истекали кровью на последних рубежах обороны на южной оконечности Сырве. Дальше уходить было некуда. Их поддерживала огнем 315-я береговая батарея, героические комендоры капитана Стебеля, известного всему Моонзундскому архипелагу, — но и на батарее кончались снаряды.
А корабли из Кронштадта не шли.
Ночь на 3 октября застала Сергея и несколько десятков стрелков близ поселка Мынту. В поселке что-то горело, мрачные красные отсветы разгорались и гасли в тучах, бесконечно плывущих над Эзелем. Сергей мерз в своем бушлате, лежа на дне траншеи.
Он задремал и сквозь сон услышал, как выкликали его фамилию.
— Беспалов! — звал удаляющийся голос. — Беспалов! Живой ты чи ни?
Сергей вылез из траншеи, закричал вслед уходящему Писаренко:
— Здесь я! Здесь!
И упал ничком под пулеметной очередью с немецкой стороны. Он полз под роем трассирующих пуль и кричал, чтоб Писаренко обождал его. Потом они шли по улице поселка, под сапогами скрипело битое стекло. Писаренко рассказывал, как в штаб полка позвонили из штаба укрепрайона и велели всем, кто жив из авиагруппы, срочно прибыть на пристань.
— Мы с тобой только и остались, Беспалов. Два сталинских сокола.
У пристани качались четыре торпедных катера, и сходили на них по сходням люди в морской форме, но и сухопутные тоже. Когда Писаренко с Беспаловым, последние в очереди, подступили к сходне, их зычно окликнул командир со свирепым лицом:
— Кто такие? А ну, назад!
Недоверчиво выслушал объяснение Писаренко, что есть приказ насчет авиаторов, но пропустил.
Корма торпедного катера — не лучшее место для пассажиров, тут два желоба для торпед, в желобах и сидели тесно, скорчившись, люди, уходившие с Эзеля. Взревели моторы и стала уплывать пристань.
Море бросало катер с непонятной Сергею злостью. Он и вообще-то впервые оказался в море, да и сразу в шторм. Страшно ему было, когда волной захлестывало, и непонятно, почему еще теплилась жизнь в мокром ледяном теле. Потом испуг притупился, и стало все равно, что будет дальше...
Сергей очнулся от удара в бок. Тупо посмотрел на черные усы на белом лице Писаренко. „Проснись, — прохрипел тот. — Подходим“. Сергей так и не запомнил, как назывался приморский городок на острове Даго, к причалу которого подошел катер. Название было похоже на слово „мясо“.
Морской водой разъело под бинтами рану. Голова была наполнена болью и туманом, и выплывал из тумана то странно раздутый, будто накачанный воздухом человек с бритым черепом и спрашивал — „ты почему мне щуку не поймал?", то беззвучно кричал бывший тесть — „взяли в семью, голь перекатная!", то снилось и вовсе непонятное: будто идут-бредут по каменистой местности несколько женщин в длинных черных платьях с кувшинами в руках, а лица у них такие печальные, что страшно...
Когда туман рассеялся, Сергей обнаружил себя лежащим на койке, на простыне, под одеялом, — впервые после окончания ШМАС он не валялся на земле. Справа и слева спали на койках люди, один зверски храпел, слабо горела на тумбочке настольная лампа. Он умилился вдруг: настольная лампа! Да где ж он, в какую сказку попал?
Как и положено сказке, скоро она кончилась. Гарнизон острова Даго готовился к отражению немецкого десанта, ждали со дня на день. И Сергея выписали из санчасти в сводную роту моряков. Тут были в основном люди нестроевые — писаря, завскладами, парикмахеры и даже случайно застрявший артист из флотского ансамбля. Был тут и Писаренко, поставленный командиром взвода.
Немцы высадились на южном берегу Даго на рассвете 12 октября. С того дождливого утра гремел, почти не утихая, бой. Сводная рота, оказавшаяся на правом фланге инженерного батальона, сколько могла, сдерживала огнем немецкую пехоту. Несли потери, отходили к северу острова.
Одной из ночей окопались возле безлюдного хутора на пологом холме, среди картофельных грядок. Сосновый лес подступал к хутору, вдоль его опушки шла грунтовая дорога — ее-то и приказано было держать батальону с остатками сводной роты. Писаренко назначил своему взводу, где окапываться. Сергею с ручным пулеметом велел устроиться в каменном сарае, который имел оконце, глядевшее как раз на дорогу, — удобная позиция. Сергей со вторым номером Федей Хорольским, бывшим парикмахером, быстренько высадили из окна застекленную раму, поставили пулемет. Федя, улыбчивый и ловкий, притащил охапку сена.