Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 6)
Метнулся в кусты, упал, сбитый с ног теплой ударной волной. Пополз, провалился в щель. Земля содрогалась, осыпались тесные стенки полутораметровой щели...
Страх, пережитый при этой бомбежке, остался у Сергея надолго. Много было потом бомбежек и обстрелов, и он как-то научился владеть собой, но ужас той, первой, бомбежки в Беззаботном возвращался кошмарами в снах, сделался тайным, стыдным воспоминанием.
4 августа две эскадрильи во главе с командиром авиаполка полковником Преображенским покинули Беззаботное. В бомболюке одной из машин сидел, скорчившись, Сергей. Летели долго, три часа с лишним. Сергей закоченел, ноги сводило судорогой. Но даже самые дальние перелеты кончаются. Ступив на грунт аэродрома, где приземлились эскадрильи, Сергей не сразу выпрямился. Лунев, прилетевший раньше, как увидел его, так сразу в смех: „Эй, корешок, чего раком встал?" Принялся колотить Сергея по пояснице, пока не отпустила судорога.
Новый аэродром был грунтовый, вокруг плоские поля, кустарники, тут и там белые домики. Дальше темнел лес. По просторному небу плыли, громоздясь и перестраиваясь, облака. Называлось это место — Кагул, и находилось оно в середине Эзеля, самого большого из островов Моонзундского архипелага. Вот куда залетели.
Ночевали в палатках. А наутро был созван митинг, и командир полка объявил боевую задачу, самим товарищем Сталиным поставленную: бомбить Берлин.
Берлин! Вот это да-а, братцы! Сколько, сколько до Берлина? Тысяча восемьсот километров?.. Из них тысяча четыреста над морем... и столько же, значит, обратно... на пределе дальности... „Ставка ожидает, что мы с честью...“ Выполним, выполним! Это же надо — Берлин бомбить!
Из Кронштадта доставили на тральщиках бомбы и бензин. Летный состав изучал маршрут, велась разведка погоды. Техсостав вкалывал с небывалым усердием, готовя, снаряжая ДБ к дальнему полету.
Вечером седьмого августа был первый вылет. Бомбардировщики, тринадцать машин, уходили тремя группами. Вот пошел на разбег, мигая красными консольными огнями, головной. Сергей, уронив усталые руки, стоял у кромки поля. Беспокойно было: оторвется ли тяжело груженая бомбами, „под завяз-ку“ залитая бензином машина? Облегченно вздохнул, когда на последних, можно сказать, метрах взлетной полосы самолет оторвался от грунта. Ревя, словно от натуги, моторами, все тринадцать ушли в темнеющее небо, в ночь, неизвестность, немыслимую даль.
Долго не расходились технари по палаткам. Сидели на траве, смолили махру, говорили о том, о сем. А главная-то мысль была: каково сейчас боевым экипажам лететь над морем, приближаясь к германскому побережью?
— Там, слыхал я, город есть, название вроде свиньи, — сказал Жестев. — Свиномун, цто ли.
— Свинемюиде, — поправил кто-то.
— Ага. Вот там повернут на Берлин.
Ночное небо заволакивало тучами. Прохватывало холодным ветром.
— Дождь будет, — сказал Жестев. — Тут места дождливые.
— А Германия тоже дождливая? — спросил кто-то.
— Цорт ее знает.
Под утро разразилась гроза. В небе прокатывался гром, будто из пушек палили. В брезент палаток хлестала вода, подтекала внутрь, и мокло сено, которое техсостав накосил для подстилки.
Тихо подкрался рассвет.
Первым старший техник Жестев чуткими ушами уловил дальний гул. Технари выскочили из палаток. У Сергея голова была мутная от почти бессонной ночи. Ливень прошел, но влажность висела в сером воздухе. Низкая облачность накрыла Кагул.
А моторы все ближе. Совсем уже рядом самолетный гром... Ах ты, вот один вынырнул, выпрыгнул из-под серого небесного одеяла и пошел разворачиваться на посадку. На полосе уже машет ему флажками стартер-финишер. Заходят, заходят ДБ на посадку. Техсостав встречает свои машины, вернувшиеся из невозможной дали, шутка ли, из Германии. Обнимаются с черными от усталости летчиками. Ну как? Ну как Берлин? Да что ж, огромный город, полно огней, представляешь, без светомаскировки, вот же обнаглели — ну, мы им дали! Влепили от всей души! И как пошли, как пошли вырубать свет большими квадратами. И прожектора сразу. И, конечно, зенитки. Но ничего. Все бомбы положили. И обратно.
Вот только одна машина... Бедняга Дашковский, не дотянул до аэродрома... горючее, что ли, все вышло... врезался на подлете в лес... Уже помчалась туда санитарная машина...
Через день, 10 августа, на Кагул налетели „юнкерсы“: немцы не дураки, вычислили, с какого аэродрома можно долететь до Берлина. Зенитчики работали исправно, и все самолеты были, само собой, рассредоточены и замаскированы, но все же осколками повредило несколько машин и было изрыто воронками поле. Но в ту же ночь группа ДБ опять бомбила Берлин. На этот раз он утопал во мраке, и ПВО не дремала — на всем пути от Свинемюнде до Берлина метались прожектора и рвались зенитные снаряды. Но бомбы на Берлин были сброшены и все машины вернулись, дотянули до Кагула. В ночь на двенадцатое снова ушли бомбовозы в темное, клубящееся тучами небо над штормовым морем, набирая высоту до своего потолка — до восьми тысяч метров.
И так — весь август.
Последний, девятый налет на Берлин состоялся четвертого сентября. А шестого большая группа „юнкерсов“ бомбила Кагул с яростью, в которой угадывался гнев высокого начальства, может, и самого Гитлера. В самом начале бомбежки Сергея, бежавшего к щели, настиг осколок бомбы. Сергей упал, схватившись за голову над левым ухом, сквозь пальцы текла кровь. Дополз до щели, рухнул на ее мокрое от дождей дно.
Очнулся Сергей в санчасти — беленые стены, крыша над головой. А голова обвязана бинтами, и болит, и словно забита каменной тяжестью. Он лежал на плащ-палатке, расстеленной на сене. Еще лежали тут четверо, а один, с черными усиками, сидел, обхватив руками угловатое колено. Сергей узнал в нем старшего сержанта Писаренко, стрелка-радиста с одного из разбитых самолетов.
Слышал Сергей плохо, уши были заложены. Когда Лунев пришел проведать, не все доходило из того, что Леха рассказывал. Дошло только, что шесть машин разбило, и людей побило, и поле перепахало бомбами, и теперь все, кто живы, носят землю на носилках, засыпают воронки, потому как решили сымать оставшиеся ДБ с Эзеля к такой-то матери, а он, Леха, на минутку забежал в перекур...
— Ты чего сказал? — переспросил Сергей. — Улетаем с Эзеля?
— Ходит такой слух. Ну, давай, корешок. Выруливай.
Ранним утром пришли командир полка с комиссаром. Обстановка, сказали, сложилась трудная, есть приказ авиагруппе покинуть Эзель, но машин осталось мало, весь техсостав забрать не удастся... Сергей слушал напряженно — и уже понял, понял... При первой возможности, продолжал комиссар, будет прислан самолет, вывезем оставшихся... Противник начал десантную операцию, но отбит... Эзель сдан не будет... Выше, товарищи, боевой дух!
Двух тяжелораненых унесли на носилках. А легкораненые остались: старший сержант Писаренко и трое технарей, в их числе Сергей. Перед тем, как их увезли на санитарной машине в расположение ближайшего стрелкового полка, зашел проститься с ними Жестев.
— Как, Беспалов, голова? — Он сочувственно моргал рыжими ресницами. — Ну, ницего, заживет. Доктор говорит, касательное ранение.
— Да, — прохрипел Сергей. — Внутрь не попало.
— Во, молодец. Раз шуткуешь, знацит, порядок.
Глава шестая
БАКУ. НОЯБРЬ 1989 ГОДА
Надо Олежке суп сварить.
Вхожу в кухню, начинаю мыть и резать овощи.
— Ой, Юля-ханум! — Соседка в ярком сине-красном халатике, и сама яркая, хорошенькая, с подведенными карими глазками, вбегает в кухню. — Здрасьте, Юля-ханум, что-то вас давно не видно.
— Здравствуй, Зулечка. Я позавчера тут была.
— Да-а? А я не видела. — Зулейха ставит на газ огромный чайник. У них целый день пьют чай. — У меня такое расписание неудобное, прямо не анаю... Ой, Юля-ханум, что мне рассказали! Приятельница позвонила, говорит, они совсем сошли с ума, голые пришли на митинг!
— Кто? На какой митинг?
— Армяне в Степанакерте!
— А почему голые?
— Ну, не знаю. Чтоб в Москве о них не забывали, да-а...
— Зулечка, это, наверное, глупая выдумка. Ты спроси у своего Гамида. Он же в курсе событий.
— Ой, Гами-ид! — Зулейха поднимает черные полумесяцы бровей. — Вы Гамида не знаете, Юля-ханум? Гамид молчит и молчит, да-а?
Это верно. Ее молодой муж, года три назад окончивший юрфак, недавно получил должность в республиканской прокуратуре — и заметно напустил на себя важность. Зато Зулейха компенсирует молчаливость супруга неистощимой говорливостью. Она минувшим летом закончила пединститут и стала преподавать в младших классах. По правде, я плохо представляю эту легкомысленную болтушку в роли учительницы. Когда Олежка подрастет, я бы не хотела — при всем добром расположении к Зулейхе, — чтобы она стала его первой учительницей. Господи, думаю я, нарезая морковку, когда Олежка подрастет — в какую он пойдет школу? и где эта школа будет?
Ну вот, уже сердце ноет...
А Зулейха несется дальше, про Галустяна рассказывает, который живет в квартире напротив. К нему звонят, голоса разные, а требуют одно: уезжай, убирайся, не то плохо будет.
— Вчера пришли какие-то, угрожали ему. Это еразы!
— Что за еразы?
— Ну, эти, которые из Армении. Ереванские азербайджанцы, да-а? Их армяне выгнали, а тут им жилье не дают, вот они ходят по домам, где армяне живут...