Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 4)
— Мама, — заглядывает в комнату Нина, уже одетая, увенчанная огромным черным беретом. — Мама, я пошла. Между прочим, вчера Павлик послал наши данные.
— Какие данные?
— Ну, все, что нужно для вызова. Пока!
Хлопает дверь.
Чувствую: похолодели руки и ноги. Сердце колотится, колотится, будто его подстегнули. Значит, все-таки решили уехать. Сколько было разговоров, уговоров... Сергей твердил Нине, что своим отъездом она перечеркнет его жизнь...
— Баба, знаешь, зачем пушка? В пиратов стрелять!
— Ну, Олежек, какие теперь пираты?
Совершенно не представляю, как смогу жить без этого паршивца сопливого. Нет! Вот лягу у порога...
С Павликом поговорить! Нина взбалмошна. Моя покойная мама утверждала, что Нина вся в меня. (А мне-то казалось, что она, наоборот, в мою маму). У нее нет „задерживающего центра", как выразился мой глубокомысленный муж. Кстати, где он находится, „задерживающий центр"?
Еще учась в девятом классе, Нина преподнесла нам замечательный сюрприз: вдруг забеременела. То-то было шуму на весь город. И, увы, на все гороно. Да, не удалось удержать событие в тайне, хотя второй его участник так и остался неизвестным: Нина наотрез отказалась назвать соблазнителя. Я-то подозревала, что это ее одноклассник, футболист, смазливый рослый парень из нынешних акселератов, у которых рост тела опережает развитие ума.
Сергей был настроен против аборта, он вообще перестал разговаривать с Ниной. Я была разъярена на непутевое наше чадо не меньше Сережи, но, в отличие от него, мне пришлось не только яриться, но и действовать, пока время не упущено.
После аборта Нина присмирела. Воспоминание о пережитом стыде и боли, наверное, мучило ее. Она перевелась в экстернат. Много рисовала. Она ведь очень способная, и, я думаю, если б не ветер в голове (или не отсутствие „задерживающего центра"), из нее мог бы получиться недурной график. В ее рисунках было изящество, какое дается от природы. Или, может, от Бога?
В 1969 году, сдав экстерном выпускные экзамены, Нина поступила на архитектурный факультет политеха. Она выглядела вполне взрослой девушкой: никаких кос, волосы взбиты башнеобразно, белая блузка, темно-синий костюм с макси-юбкой. Вот вам! — как бы объявляла эта целомудренная юбка акселератам с их бесстыжими взглядами. Вела Нина, я бы сказала, свободный образ жизни. Но стала умнее — не вляпывалась больше в неприятные истории.
В 72 году, на четвертом курсе, вдруг объявила, что выходит замуж. Мы всполошились: кто таков, неужели опять футболист? Жених, однако, оказался приличным юношей, однокурсником по имени Павлик Гольдберг. Ну что ж. Мы видели, какими глазами смотрел этот тихоня с тонкими руками, торчащими из коротких рукавов полосатой тенниски, — какими глазами смотрел он на Нину. А уж она-то купалась в излучаемой им влюбленности.
Я опасалась, что, выйдя замуж, Нина не сможет — из-за беременности — окончить институт. Но она, как видно, и не собиралась рожать. Молодожены получили дипломы архитектора, устроились на работу. Павлик был недоволен. В Бакгипрогоре ему никак не давали объекты, в проектировании которых он мог бы развернуться в полную силу. „Павильоны, киоски, — тихо ворчал он. — А как гостиницу, так непременно Курбанову... или Шихалиеву... Невозможно работать...“ Нина подтверждала: оттирают Павлика, а ведь он такой талантливый. У него, и верно, были интересные градостроительные идеи. Однако вместо Города Солнца ему поручили проектирование блочных домов в новом микрорайоне — типовых параллелепипедов среди рыжих развалов песка и глины, вид которых может навести лишь на мысль о тщете жизни. От всего этого лицо Павлика приобрело уязвленное выражение — чтобы как-то его прикрыть, он отпустил густую черную растительность.
Какое-то время жили вместе с молодыми на Пролетарской, то есть на улице Видади. Потом произошло крупное событие в нашей жизни: мы с Сергеем получили двухкомнатную квартиру в огромном новом доме на проспекте Строителей, близ Сальянских казарм. Конечно, если бы не Эльмира Керимова, занимавшая высокий пост в АСПС, мы бы такую квартиру ни в жисть не получили. Эльмира нажала где нужно и сумела отстоять нас в Баксовете от вычеркиваний из списков. Квартиру получили на девятом этаже. Какой вид открывался с нашего балкона на вечерний Баку, на бухту с мерцающими отражениями огней Приморского бульвара!
Шли годы. Я уже и мечтать перестала о внуках — подозревала, что ранний аборт сделал свое нехорошее дело. Вдруг в 85-м Нина надумала рожать. Ей шел тридцать шестой год, это уже на пределе — мало ли бывает аномалий при поздних родах. Однако сюрприз на сей раз оказался превосходным: родился Олежка. Моя отрада.
Как в давние годы после рождения Нины, я снова испытала нечастое и потому особенно желанное чувство устойчивости, внутреннего покоя. Кризис в наших отношениях с Сергеем к тому времени миновал, он читал свои лекции, пописывал в газету „Вышка“ — словом, был при деле. Павлику поручили спроектировать комплекс для нового микрорайона — универсам— столовую—дом быта, — и он увлеченно колдовал над листами ватмана. Нину включили в группу, занимавшуюся застройкой нагорной части города — старого Чемберекенда, — и она сплавила Олежку на мое попечение. Конечно, я уставала, но вот это ощущение внутреннего покоя...
Покой, однако, был недолгим. Настали новые времена. С газетных листов обрушился водопад информации, гласность отворила замкнутые уста. Сергей с утра кидался к газетам. „Оказывается, — сообщал он, морща лоб чуть не до лысой макушки, — мы построили не социализм, а что-то другое. Подумай, прямо так и пишут!" Мне думать было некогда. Олежка требовал неусыпных забот, ему-то было все равно, при каком строе он родился. Но деформации (так теперь назывались прежние „отдельные недостатки") этого самого строя очень скоро ворвались в нашу жизнь.
„Что-то братья-армяне раскричались, — сказал Сергей, вернувшись однажды с партсобрания (он состоял на партучете в обществе „Знание", где числился внештатным лектором). — В Степанакерте митингуют, требуют передачи Нагорного Карабаха Армении." „Так, может, надо удовлетворить их требование?" „Да ты что? — уставился на меня Сергей поверх очков. — Как можно? Это же азербайджанская территория. Если начать перекраивать, это, знаешь...“ „Наверное, ты прав", — сказала я.
Меня в ту пору больше всего волновала сыпь на Олежкином тельце. Я созвонилась с Володей, сыном Котика Авакова и Эльмиры — он был хорошим врачом — и привезла Олежку к нему в больницу. Он осмотрел, выписал мазь, похвалил Олежкино развитие, а потом вдруг спросил: „А что ваши дети, тетя Юля, не думают уезжать из Баку?“. Я уставилась на его смуглое, как у Котика, лицо с черными усиками. „Да ты что, Вовик? Зачем им уезжать?". „Ну да, им можно и остаться", — непонятно сказал он и поспешил проститься.
В феврале 88-го пролилась кровь: произошла стычка армян и азербайджанцев в карабахском поселке Аскеран, в драке были убиты два азербайджанца. А 28 февраля — Сумгаит... Я ушам не поверила, когда услыхала страшную весть о погроме. Убийства, резня, изнасилования... Как в пятом году... Это было свыше моего понимания. И уж тем. более не понимала, почему бездействовала милиция, почему не объявлено во всеуслышание, что погромщики будут сурово наказаны, почему в Баку не вывешены траурные флаги в знак скорби и сочувствия к пострадавшим..
Почему, почему, почему...
А когда в Баку начался нескончаемый митинг на площади Ленина и появился портрет Исмаилова — одного из трех осужденных сумгаитских погромщиков, — и мелькнуло зеленое знамя ислама, — вот тогда Нина с Павликом заявили: надо уезжать. „Да ведь вас никто не трогает, — говорили мы с Сергеем. — Вы же не армяне". „Сегодня выгоняют из Баку армян, — ответила Нина, — а завтра возьмутся за евреев, русских". „Этого не будет", — убежденно говорил Сергей. „А того, что бьют армян, разве недостаточно, чтобы понять, что в Баку теперь жить невозможно?" — раздавался тихий голос Павлика. „А кто начал? — хмурился Сергей. — Армяне стали выгонять азербайджанцев с армянской территории. Они первыми начали." „Мы не хотим, чтоб нас втянули в гражданскую войну. Мы уедем." „Да куда вы уедете? — сказала я с ощущением разверзающейся под ногами пропасти. — Где вам дадут квартиру". „Нигде, — кивнула Нина. — Поэтому мы решили за границу. Павлик еврей, ему разрешат выезд в Израиль". Вот тут у нас с Сергеем отвисла челюсть. „Вы это серьезно?" — спросил он. „Такими вещами, папа, не шутят". „Вот именно. Не шутят такими вещами. Если вы уедете за рубеж, — добавил он, — то... то знайте, вы перечеркнете всю мою жизнь."
Между прочим, Олежка пририсовал к пушке вылетевший снаряд.
— Баба, — теребит он меня, — смотри, пушка стреляет в пиратов! Телефонный звонок.
— Юля, почему ты не звонишь? — слышу недовольный голос Сергея. — Извини, Сережа, еще не успела. Нина торопилась, и я...
— Как ты доехала?
— Нормально доехала. Все спокойно.
Все спокойно. Все спокойно — кроме одного... кроме того, что я не смогу — не смогу, не смогу — жить без Олежки...
— Не забудь сварить себе геркулес, — говорю я и кладу трубку.
Глава пятая
БАЛТИКА. 1941 ГОД
В конце лета 1936 года Сергей Беспалов оказался в Борисоглебске, тихом городке в Воронежской области, и подал бумаги в тамошнюю авиашколу. Однако в приемной комиссии Сергею было объявлено, что по социальному происхождению он не может быть принят в училище.