Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 34)

— Ну что, едем? Вы готовы?

— Да, — Эльмира уже надевала шапку. — Котик, — сказала она, — ты оставайся. Мне не нравится, какой ты красный.

— Нет, я поеду. — Котик присел на табуретку, взялся за ботинки. Вдруг замер, прислушиваясь. — Шаги на лестнице!

Но это был Вагиф. Он вошел, поздоровался.

— Я поднялся, чтобы вам сказать, Константин Ашотович. Вы лучше не езжайте.

— Да вы что, сговорились, что ли? Поехали!

Гюльзан-ханум, приковылявшая в переднюю, напутствовала их:

— Хошбехт йол^{5}. Привезите мне моего внука.

Не доезжая до Сабунчинского вокзала, попали в пробку. Тут опять потребовали документы.

— Кто тебя здесь поставил? — спросил Вагиф проверяльщика, черноусого юнца, протянув водительские права.

— А тебе что за дело? Чего надо?

— Я член правления Народного фронта.

— У нас свое начальство, — отрезал тот. — Проезжай!

Дальнейший путь по проспекту Ленина проделали без помех. Тут и там видели группы возбужденных людей. Повернули на Инглаб и вскоре въехали в просторный двор длинного, в целый квартал, дома. Тут было странно тихо, не бегали дети, не гоняли мяч.

— Володина машина на месте, — сказал Константин Ашотович.

И в подъезде было тихо. Поднялись на третий этаж. Володина дверь была полуоткрыта. И мертвая стояла тишина.

В передней навзничь лежал Володя, весь в крови, уже переставшей течь из десятка ножевых ран.

Страшно закричав, Эльмира бросилась на колени и, обхватив голову сына, прижала к груди.

Константин Ашотович вдруг захрипел, закрыв глаза, и стал падать. Вагиф подхватил его.

Глава двадцатая

БАКУ. ЯНВАРЬ 1990 ГОДА

Володю хоронили в понедельник На кладбище, которое раньше называли армянским, а потом стали считать интернациональным, — на Монтина. Он лежал в гробу, с головой накрытый простыней, — чтобы не видели, как зверски он изрезан. Нужно было обладать связями Эльмиры, чтобы устроить похороны — с оркестром, с массой цветов — в эти жуткие, ужаснувшие бакинцев дни.

Эльмира, в черном платке, накинутом на седую голову, поблекшая, неузнаваемо постаревшая, держалась неплохо. Но, когда настало время накрыть гроб крышкой, Эльмира пала на гроб и забилась в истерике, завыла — и так страшен был этот вой, что даже ко всему привычные музыканты умолкли, не доиграли очередное колено шопенова марша.

С другой стороны гроба — стоя на коленях, хрипло крича, била себя по голове Гюльзан-ханум — осиротевшая нэнэ.

Плакала всегда замкнутая Кюбра. А Фарида стояла с мертвым лицом, погасшими неподвижными глазами.

Котика на кладбище не было. Кровоизлияние сразило его в тот момент, когда он увидел убитого сына. Вагиф хотел везти его в больницу, но Эльмира велела — домой. Нельзя везти в бакинскую больницу армянина — его просто не приняли бы...

Как удалось Вагифу провезти сквозь пикеты разбитого инсультом Котика и мертвого Володю? Не знаю. Эльмира немедленно вызвала врача из своей поликлиники. У Котика парализовало правую половину тела, отнялась речь. Над ним поставили капельницу. Прибежал кто-то из друзей Володи — врач. Пока что Котика удавалось держать в полуразрушенном, но живом виде. Лала звонила из Москвы, чтобы мама срочно вылетела с отцом, она уже застолбила место в московской больнице нефтяников. „Кто убил Володю?! — кричала она сквозь плач. — Невозможно поверить!!"

Кто убил Володю? А кто убивает по всему городу людей только за то, что они армяне? Безликая, слитная черная толпа... Поймали хоть одного? Где ж поймать, если милиции в городе не видно, а 02 бездействует? А погромщики действуют быстро — у них машины, автобусы- „алабаши“, они приезжают по адресам, полученным в Народном фронте...

— Народный фронт не виноват в погромах!

Я слышала, как Вагиф Гаджиев, выпучив глаза, кричал это. А кто виноват? Не знаю, не знаю... То есть, конечно, знаю, что лично Вагиф не виновен. Но...

Сергей звонил своему другу-товарищу по обществу „Знание", они долго говорили — потом Сергей пересказал мне: власть в городе парализована, на митингах требуют отставки Везирова. Народный фронт явно делает попытку захватить власть. Они начали блокировать военные городки и казармы внутренних войск. Мы и сами видели из окна нашей кухни, как перед КПП Сальянских казарм выросла баррикада — грузовики и самосвалы, поставленные вплотную друг к другу, — она препятствовала выезду боевой техники. А во дворе Сальянских казарм стояли зачехленные танки.

— Смотри! — злился Сергей, тыча пальцем в сторону казарм. — Стоят себе и в ус не дуют! А в городе погромы!

И он матерился, чего прежде никогда себе не позволял.

— Схватили бы два-три десятка погромщиков, расстреляли на площади, чтоб все видели, — сразу угомонились бы... — Он метался по квартире, бегал на кухню смотреть, не выходят ли из Сальянских казарм танки. — Не понимаю, почему ЦК бездействует! Почему не объявляют комендантский час, не вводят войска?

Да уж. Мы так верили во всемогущество ЦК. Ведь достаточно бывало одного слова, шевеления густой бровью, чтоб любым нежелательным явлениям положить конец. Твердая, как скала, хорошо вооруженная власть — куда она подевалась?

В нашем доме разграбили две армянские квартиры, оставленные бежавшими владельцами. Бежали они на морвокзал — там, как говорили, под охраной военных скопилось множество бакинских армян, и их на паромах переправляли в Красноводск.

Позвонила Нина:

— Мама, у вас есть хлеб? Мы второй день сидим без хлеба, в магазинах нет завоза, а если привозят, сразу расхватывают.

— У нас полбуханки черного. И есть мука, можно печь оладьи. Пусть Павлик приедет, я дам.

— Павлик сегодня не сможет. Уезжает его друг, Алеша Диланян. Павлик пойдет на морвокзал проводить. Что делается! Между прочим, Галустяны тоже сегодня уезжают.

И тут мне, как выразился Сергей, ударила моча в голову. Я заявила, что хочу проводить Галустянов. Сергей, конечно, взвился, обозвал меня сумасбродкой.

— В городе погромы! Безвластие! Убийства! Дома надо сидеть, а не...,

— Вот и сиди дома, а я поеду на морвокзал!

Конечно, он не отпустил меня одну. Мы долго ждали троллейбуса, долго ехали — я уже боялась, что опоздаем к отплытию парома. Моросил холодный дождь, когда мы наконец добрались до морвокзала. У причала паромной переправы скопилось множество автобусов, набитых людьми. Между автобусами сидели на чемоданах, на тюках сотни беженцев, ожидая посадки. Чернели зонтики. Вход на причал охраняли солдаты.

— Мы — проводить друзей, — сказал Сергей.

Нас пристально оглядели и пропустили.

Над этим печальным скопищем, над гулом голосов и причитаний, над детским плачем нависло безнадежно серое небо. Моросящим дождем оплакивал Баку бегство своих жителей.

Белые теплоходы-паромы, набитые тысячами беженцев-армян, в эти дни гоняли без передышки в Красноводск. Сейчас стоял у причала один из них, „Советская Грузия", потемневший от дождя, а может, от возраста и усталости. У его трапа, кроме вахтенных матросов, стояли солдаты.

Мы долго ходили по причалу между группками беженцев, заглядывая под зонтики и накидки. Вдруг услышали громыхающее:

— Пятьдесят лет бурил! У меня в бригаде работали кому хочешь! Армяне работали, азербайджанцы работали, русские...

Вот они, Галустяны. Анаит Степановна, в рыжей меховой шапке и черном пальто из синтетики, подняла рыхлое лицо.

— Вай, Юля-джан! — Она грузно поднялась с чемодана и чмокнула меня влажными губами. — Здрасьте, Сергей-джан!

А Галустян, прервав разговор с соседом, уставил на нас свои окуляры. Одетый в темно-зеленое пальто и шляпу с неровными, загнутыми кверху краями, он сидел, сутулясь, на большом узле.

— Проводить, да, пришли? — Анаит Степановна повысила голос, обращаясь, как видно, к окружающим. — Хорошие соседи! Дай Бог здоровья! Они нам спасли!

— Да будет вам, Анаит Степановна, — сказала я. — Куда вы решили ехать из Красноводска? К брату в Ереван?

— В Ереван самолет не летает, — веско сказал Галустян. — Раньше поезд ходил, самолет летал. Теперь советская власть кончился. Я при Багирове бурил, при Ахундове бурил, при Гейдар Алиеве бурил. У них всех столько волосы нет, сколько скважин я бурил. — Он грозно усилил голос: — Галустян всю жизнь работал! Суша и море бурил! Много нефти Азербайджану давал! Теперь эти ишаки Галустян убивать хочут. У них такой спасибо! Тьфу! — Он ловко плюнул в узкое пространство между супругой и мной. — Ты старый человек, — воззрился он на Сергея. — Ты воевал за советская власть. Скажи, зачем такая власть, если одна национальность хочет убивать другой, а власть сидит свой кабинет и кушает персик?

— Советская власть не виновата в погромах, — хмуро сказал Сергей.

— А кто виновата? Кто такая граница проводил, что один народ как пила распилил? Газеты всегда писали — дружба народов! Где дружба? В моем бригаде дружба! Мы национальность не смотрел, только как работал, смотрел! А в кабинете начальники сначала национальность смотрел...

К его хриплым выкрикам прислушивались люди. Даже проходивший мимо старший лейтенант — может, командир подразделения, охранявшего  пристань, — остановился и вперил в Галустяна по-мальчишески строгий взгляд.

— Самвел, зачем так говоришь? — Анаит Степановна пыталась угомонить мужа.

Но того несло страстное желание выговориться напоследок.

— Кабинет большой, они зовут агитаторы. Дают цэ-у! Агитаторы едут, открывают такой рот! — Галустян показал широким жестом. — Это наша территория, пускай не наши тут не живут! Люди слушают, мозги поворачиваются. Потом придут другой агитатор, тоже рот открывал: нет, это не ваша территория! Люди опять слушают. Мозги туда-сюда. Вчера гости друг друга ходил, вино пил, зелень кушал. Сегодня вспомнил — ты христианец! А ты — мусульман! Моя земля — ты уходи! Нет, моя земля — ты уходи! Агитатор спина толкает — иди, бей его! Умный человек не пойдет. Амшара пойдет! Разве мало амшара, мало ишаки?