Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 35)
— Вы говорите о националистах, — сказал Сергей. — А советская власть всегда с национализмом боролась.
— Очень боролась! Калмык с его земли прогнала, чеченец — прогнала, крымский татар — прогнала! Советская власть если никого не прогнала, ему скучно!
— Самвел, зачем говоришь? — всхлипнула Анаит Степановна. — Нам разве советская власть из Баку прогонял?
— А кто? — Свирепо выкрикнул Галустян. — У нас другая власть нету!
— Вас гонит из Баку Народный фронт, — сухо заметил Сергей.
— Народный фронт у кому учился? У советская власть учился! Ты думал, армян гнали, теперь Баку хорошо будет? Не будет! Эти ишаки теперь русских прогонять будет! Евреев! Лезгин!
Анаит Степановна обратилась к старшему лейтенанту:
— Вы ему не слушайте. Он оч-чень переживает, мы без дом остался. Он советская власть любит.
— Он правильно говорит, — негромко ответил тот. — Скоро тут за нас возьмутся. Мне на квартиру звонили, угрожали жене.
И пошел к трапу „Советской Грузии".
Анаит Степановна, плача, рассказывала, как разграбили их квартиру — шубу котиковую унесли, костюм Самвела, радио японское. Хорошо хоть, сумочку с мамиными бриллиантами и орденом Ленина с собой взяли, когда вы нас спрятали... Все, что нажили за целую жизнь, все бросили... как будто война... К брату в Ереван? Самвел не хочет... брат его обидел, сказал, что Самвел плохо по-армянски говорит... Сыновья в Краснодаре?.. Самвел с ними поссорился... у старшего сына жена грубая, непочтительная... а младший всегда делал не так, как Самвел говорил... Но теперь — куда же еще? От младшего сына была телеграмма, звал срочно приехать... беспокоится...
Я слушала, и в то же время не шла из головы фраза молодого русского офицера: „Скоро за нас возьмутся".
Объявили посадку. С крыла мостика „Грузии" человек в морской фуражке прокричал в мегафон, чтобы шли к трапу организованно, не торопились, мест на пароме всем хватит. Но люди все же заспешили. Говорили, что вовсе не всем хватает мест в каютах, размещают в столовой, кинозале и чуть ли не трюме. Солдаты, образовав живой коридор, пытались держать порядок.
И потянулась по трапу вверх понурая человеческая река.
Это был исход.
Мы помогли Галустянам, поднесли до трапа их вещи. Расцеловались с Анаит Степановной. Мы обе плакали. Галустян, согнутый, с нардами, обернутыми полиэтиленом, под мышкой, с видимым трудом поднялся по трапу. Наверху он остановился, распрямился, насколько позволял злой его радикулит, и из-под немыслимой своей шляпы долгим взглядом оглядел Баку — родной город, покидаемый навеки. Сверкнули и погасли линзы его очков.
При выходе из порта встретила Павлика. Он провожал семью школьного друга, блестящего, по его словам, архитектора.
— Почему ты без шапки? — спросила я. — Ведь дождь.
Он пожал плечами: дескать, а когда я носил шапку? В его глазах, вобравших, казалось, в себя тысячелетия грусти иудейской, стояли слезы. Я придвинулась к нему, укрыла зонтиком.
Долго ждали троллейбуса. И не дождались. Транспорт, как видно, не ходил. На метро к нам на проспект Строителей не подъедешь. И Павлик сказал:
— Идемте к нам.
От морвокзала до улицы Видади, вообще-то, не длинная дорога, за полчаса дойдешь. Но что-то я еле передвигала ноги. И одышка... Мы шли по Видади, по бывшей Пролетарской, тут каждый дом был мне знаком, но что-то сегодня я и родную улицу не узнавала. Дождь и сумерки размыли ее черты. Из двора, мимо которого мы проходили, несся напористый, усиленный техникой голос. Я спросила Павлика, что он орет?
— Если тут есть мужчины, — перевел Павлик, — пусть не прячутся за спины женщин, а идут с нами.
— Куда?
— Не знаю. Не уточняют.
Наконец дотащились. Олежка повис на мне, но я сказала:
— Пусти, родной. Бабушка очень устала.
Я легла на тахту. Сергей подсел, спросил:
— Сердце? Прими нитроглицерин.
Пришла, стуча каблуками, Зулейха. На ней был жакет, словно сшитый из тигровой шкуры.
— Можно к вам? Ой, Юля-ханум, вы спите? Не-ет? Я на минутку! Вы Галустянов провожали, да? Ой, бедные, мне так жалко! Анаит Степановна, знаете, что сказала? Самвел не сможет без Баку жить! Так сказала и заплакала...
Желтые и черные полоски на ее жакете странно плыли у меня перед глазами.
— ...Въехала семья! — продолжала тараторить Зулейха. — Азербайджанцы! Гамид вышел, видит, стоит какой-то, да, и вставляет в дверь замок. Вместо выломанного! Что такое, почему? Человек говорит, у него ордер. Кто дал? Гамид так не оставит! У Галустянов отдельная квартира, почему ее дали кому-то?
— Может, не дали, а захватили, — сказала Нина. — Давайте чай пить.
Зулейха, извинившись, упорхнула: скоро Гамид придет.
Я от чая отказалась и попросила принести мне телефон, набрала номер Эльмиры. Ответила Кюбра. В своем суховатом стиле сообщила, что Эля сейчас подойти не может: у Котика врач. Котик? Все так же. Нет, речь не восстанавливается. На послезавтра достали билеты на самолет — Эльмира повезет Котика в Москву...
Я очнулась от резкого запаха нашатыря, увидела над собой озабоченное лицо Нины. Отвела ее руку с флаконом. Все семейство словно выстроилось по росту возле тахты.
— Обморок, — сказала Нина. — Ты говорила по телефону и вдруг отключилась, трубка упала на пол. Мама, что у тебя болит? Не вызвать скорую?
— Не надо. Ничего не болит.
Ничего у меня не болело. Только душа.
Я плохо спала эту ночь. Раза два вскрикивал во сне Олежка. Что ему снилось? Белый пароход, отходящий от пристани? А может, злые дяденьки, ворвавшиеся в квартиру...
Под утро я немножко подремала. Меня разбудило бормотание радио в соседней комнате. Потом, когда все встали, я спросила Павлика: какие новости?
— Бакинское радио объявило, что вчера Везиров, Примаков и какой-то секретарь ЦК, Гиренко, что ли, имели встречу с правоохранительными органами Баку и поставили задачу навести порядок... ну, общие слова, как всегда... А Москва передала, что вчера выявлено шестьдесят четыре погрома квартир армян и есть жертвы... Весело у нас. Не соскучишься.
Нина сказала, накрывая на стол:
— На завтрак только винегрет и чай. Хлеба нет, масла нет. — И потом, когда мы сели за стол: — Здесь жить невозможно. Сегодня громят армян, завтра вспомнят нас. Вам, дорогие родители, тоже пора подумать об отъезде.
— Куда? — спросила я. — Нам некуда ехать.
— Мы устроимся в Израиле и пришлем вам вызов.
— Кто нас туда пустит? Мы же не евреи.
— Даже если бы и пустили, мы туда не поедем, — сказал Сергей.
— Ну, как хотите. А мы собираемся в ОВИР. Нам нужна бумага, что вы не возражаете. Напишите и заверьте подписи в нотариате.
Я поежилась, ожидая, что вот сейчас Сергей отрежет, что не даст согласия, и разразится очередной скандал. Но Сергей промолчал. Крупными глотками допил чай и перевернул чашку кверху дном. Поднялся, заявил, что мы едем домой.
У меня, однако, были другие намерения. Ночью, лежа без сна, я подумала, что должна заехать к Эльмире — надо попрощаться с ней и Котиком, они ведь улетают в Москву.
Сергей, конечно, не отпустил меня одну. И мы пошли на Телефонную. Дождь перестал, но тротуары были еще мокрые, черные и слегка дымились. Телефонная, обычно оживленная, выглядела малолюдной и словно притихшей. .. перед чем? Что еще обрушится на наш несчастный, любимый, проклятый город?
Открыла Кюбра. На ней был халат, Эльмирин, конечно, — впервые я видела ее не в костюме строгого начальственного покроя.
Оказалось, Эльмира с Гюльзан-ханум уехали на кладбище. За ними заехал шофер с Элиной работы, он же привезет их обратно. Кюбра посмотрела на старинные часы с маятником, исправно отсчитывающие время с начала века. Да, уже скоро привезет.
Мы прошли в спальню. Котик лежал с закрытыми глазами. Трудно было его узнать: щеки запали, заросли седой щетиной, пепельно-седая грива раскинулась по подушке. От капельницы тянулась к нему под пижаму, к ключице, трубка. Вдруг он открыл глаза и посмотрел на нас. Я через силу улыбнулась ему.
— Здравствуй, Котик.
Он еле слышно что-то промычал. Он смотрел на. меня отрешенным взглядом из какого-то недоступного мне далека. Господи, да что же это творится на белом свете?
Кюбра предложила чаю. Мы сели в кухне, и она поставила грушевидные стаканчики-армуды с крепко заваренным чаем и вазочку с кизиловым вареньем. Сергей спросил, где Кязим и что делается в ЦК — думают ли они навести в городе порядок?
— Кязим звонил недавно, — сдержанно сказала Кюбра. — Перед ЦК митинг. Пытались прорваться в здание, но не вышло.
— Что же это, Кюбра-ханум? Так же нельзя. В городе полно войск — почему они сидят в казармах?
Кюбра промолчала. Да и что тут скажешь? Пей чай с кизилом, Сережа. Кизил — он очень полезный...
Приехали Эльмира и Гюльзан-ханум.
— Ой, здрасьте... Юлечка... — Эльмира, седая, поблекшая, шагнула ко мне. Мы обнялись и несколько секунд стояли, плача. Потом, вытерев глаза платочком, Эльмира позвала по-азербайджански: — Мама! Чай будешь пить?
— Нет, — ответила из глубины квартиры Гюльзан-ханум.