Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 36)

— Прямо не знаю, что дела-ать, — сказала Эльмира. — Она просто себя убивает. Не ест, не пьет... Легла на цветы, на венки, говорит — не уйду с могилы... Мы с шофером еле ее подняли-и...

— Так вы с Котиком летите в Москву? — спросила я. — А мама как же?

— Маму заберет к себе Кюбра. Да, в Москву-у. Лалочка договорилась в клинике. В Домодедове будет ждать санитарная машина-а, так что... надеюсь. .. — Она отпила из стаканчика чаю. — Знаешь, там была девушка. Они с Вовонькой учились в младших класса-ах. Наташа. Я даже не знала, что они встречались. Она позвонила вчера — беспокоилась, как Вова до Москвы долетел... А когда узнала-а... Мы встретились на кладбище... Ужас, как она рыдала... Ты звонила Фариде? — спросила она сестру.

— Да. — Кюбра налила всем еще чаю и сама села пить. — У нее Вагиф. Говорит, Фарида лежит лицом к стене и молчит. Вскакивает, походит по комнате и опять ложится...

Под строгим взглядом Али Аббаса Керимова, пристально смотрящего на нас с фотопортрета, мы простились с Эльмирой и Кюброй и с тяжелым сердцем вышли из этого еще недавно такого благополучного, а теперь словно разбомбленного дома.

Долго, трудно добирались домой. Трамвай по улице Басина довез только до Шемахинки. Дальше мы поперли по улице Джабарлы пешком. Медленно поднимались в гору до проспекта Строителей. Я запыхалась и была вся мокрая, когда, наконец, мы вошли в квартиру. Я направилась в ванную, но, увы, вода не шла. Без сил повалилась на тахту. Попросила Сергея найти в аптечке и принести сустак.

— Легче тебе? — спросил он, сидя рядом на тахте.

— Легче, — успокоила я его. — Сережа, вот ты пережил блокаду. Вот так и было — хлеба нет, воды нет?

— Ну, не совсем так. — Он невесело усмехнулся. — Совсем не так. То, что происходит в Баку, вообще ни на что не похоже.

— Да... Все оказалось не так, как виделось в наших девичьих снах. Ты очень голоден? Сварить кашу?

— Лежи, лежи. Распустили народ, вот и результат... У нас нельзя без твердой власти.

Я слышала, как Сергей в „кабинете" говорил по телефону со своим приятелем из общества „Знание" — таким же великим знатоком как международного, так и внутреннего положения, который утром, прежде чем взяться за зубную щетку, хватает газету. Этот приятель, не то Джалилов, не то Джалалов, занимает в „Знании" какой-то пост и даже вхож в ЦК. Сергей очень к нему прислушивается.

А я прислушивалась к своему сердцу. Нет, оно не болело. Оно словно потяжелело, я чувствовала его вес. Только бы не свалиться с инфарктом, подумала я. Володю попросить приехать... Господи! Володя! С ума сойти...

Сергей вошел, стал пересказывать свой разговор с Джалаловым. Перед зданием ЦК партии с утра гремит митинг, ораторы неистово орут о суверенитете, требуют отставки Везирова, и толпа, разгоряченная крикунами, бьет стекла и дважды пыталась прорваться в здание ЦК, но была отброшена охраной, — там-то охраны достаточно. А погромы, вроде, сегодня прекратились. Паромы снуют по Каспию, вывозят армянские семьи в Красноводск.

На ночь я приняла снотворное и заснула. Но среди ночи проснулась от пронзительной тоски. Меня будто мама позвала — так явственно я услыхала ее высокий звонкий голос. Сразу вспомнилось: детство, ТРАМ, и мама, молодая, пышноволосая, стоит в ряду синеблузников и выкрикивает: „Эй вы, небо! Снимите шляпу!"... А вот и отец — стоит в сторонке, поблескивает пенсне... Бедные мои, вы еще не знаете, что произойдет с вами... И я еще не знаю... О Господи, какая тоска! Я задыхалась от слез, от горького предчувствия новой беды...

Вдруг Сергей болезненно застонал. Я тронула его за плечо.

— Что с тобой, Сережа?

Он открыл глаза. В слабом предутреннем свете его лицо казалось плоским, даже бесплотным.

— Опять этот сон. — Он прокашлялся. — Эти женщины с горшками. В длинных платьях. Идут и плачут... как будто кто-то умер...

— Принести воды?

— Да что ж такое — всю жизнь этот сон. Охренеть можно...

День наступил пасмурный и ветреный. Дважды Сергей ходил в магазин, там толпа ожидала привоза хлеба, но хлеб все не везли: и Сергей, угрюмый и ссутулившийся, возвращался ни с чем. И без газет: почтовый ящик был пуст.

Когда принялась готовить обед, позвала Сергея в кухню.

— Смотри, это делается просто. Вермишель варится в воде, пока не разварится, потом воду сливаешь. Теперь — открыть мясные консервы и согреть на сковородке, на маленьком огне...

Он уставился на меня:

— Зачем ты все это говоришь? Юля! — Взял меня за плечи и развернул к окну, всмотрелся. — Ну-ка говори, что у тебя на уме?

— Ничего нет на уме... Мало ли... вдруг заболею... Пусти, Сережа.

Нет, у меня ничего не болело. Просто устала жить.

— Юля, — сказал он с необычной мягкостью, — мы прожили долгую жизнь. Сколько передряг вместе выпало — мы пережили.. Так? Надо выдержать и сейчас. Не падай духом, Юля. Слышишь?

— Я не смогу жить без Олежки, — сказала я.

— Да не уедут они! Мы имеем право не отпустить.

— Нет, Сережа. Придется отпустить. В Баку происходит такое, что... нельзя удерживать.

— Ну, посмотрим, — проворчал он. — Видно будет.

Подойдя к окну, он смотрел на Сальянские казармы, перед которыми громоздилась баррикада, составленная из грузовиков, и толпились люди — ни днем, ни ночью не убывали тут пикеты.

Я поговорила по телефону с Ниной. Они с Павликом сидели дома, на службу не ходили, какая там служба... Погромы вроде бы кончились — некого громить, армяне покидают Баку... Сколько, сколько? Я даже не знала, что их так много — около двухсот тысяч... Павлик говорит, что и русских примерно столько же... Никогда я раньше не задумывалась о национальном составе населения Баку. Бакинцы — они и были бакинцами, это — как бы сказать — особая общность. Надэтническая.

Я спросила, как Олежка себя чувствует?

— Да так ничего, — сказала Нина. — Хнычет. На улицу хочет. На бульвар. Вы написали бумагу для нас?

— Нет. Все равно, нотариат, наверно, закрыт.

— Напишите, чтоб было готово. Мы намерены умотать как можно скорее.

Она так и сказала — „умотать“. Что-то было в этом словечке бесстыдное, безнадежное. Я положила трубку.

Утром следующего дня, девятнадцатого, я не смогла встать — такая слабость навалилась. Сергей испугался. Несмотря на мои протесты, вызвал скорую помощь.

Она приехала часа через полтора. Молодой врач-азербайджанец измерил мне давление (оно оказалось очень низким), наскоро выслушал сердце, определил сердечную недостаточность и выписал кордиамин. Посоветовал пить кофе, есть больше фруктов и зелени — и, сопровождаемый молчаливой медсестрой, ушел.

— Такой диагноз и я мог бы поставить, — проворчал Сергей.

— Кажется, вода пошла, — сказала я. — Слышишь? Налей в ванну и набери во все кастрюли.

И тут зазвонил телефон. Я взяла трубку. Напористый голос с легким акцентом быстро произнес:

— Русские? Уезжайте из Баку! А то армян у нас уже не осталось!

И сразу — гудки отбоя, я и ахнуть не успела.

— Юля! Что случилось? — Сергей подсел ко мне на тахту. — Юля, почему ты так побледнела? Кто звонил?

— Русские, уезжайте из Баку, — повторила я. — А то армян уже не _*осталось.

— Да ну, Юля... Хулиганская выходка... Пустая угроза... — Он говорил нарочито бодрым тоном, но я за этой нарочитостью различала тревогу. — Не придавай значения, Юля.

Сергей пошел набирать воду. А когда вернулся, я спросила:

— Сережа, а у тебя в Серпухове совсем никого не осталось? К кому бы ты мог поехать?

— Прекрасно знаешь, что никого нет. И почему так странно спрашиваешь: „ты“, а не „мы“?

Я промолчала. Я чувствовала себя загнанной в тупик. Не могла же я сказать Сергею о своем предчувствии - о том, что вряд ли переживу отъезд Нины и Олежки... Мне идет шестьдесят пятый год — что ж, это немало, в сущности жизнь прожита — и, если учесть, что я не убита на войне и не сидела в тюрьме, — прожита неплохо... Были, были веселые молодые годы... Счастье? Ну, не знаю. А возможно ли счастье в нашем сумасшедшем веке? Живем, как живется, несемся в мощном потоке жизни, — ну, а если вознамеришься постичь умом и овладеть „сырым материалом жизни", то не взыщи — вот судьба Ванечки Мачихина... судьба Котика Авакова...

Сергей пошел на кухню чистить картошку. Что-то там опрокинул — я слышала, как он ругался сквозь зубы. Нервничает. Да, дорогой мой капитан Сережа, жизнь оказалась куда сложнее партийных директив.

Звонок. Я нерешительно протянула руку к трубке. Боялась услышать опять... Но это был Джалилов или Джалалов, и я позвала Сергея. Поговорив со своим приятелем, он подсел ко мне.

— Не спишь, Юля? Представляешь, убито не меньше шестидесяти армян, разгромлено больше двух тысяч квартир. Пять изнасилований! И опять, как в Сумгаите, бандитизм остается безнаказанным. Ты слышишь?

Лучше бы не слышать... не видеть... не жить...

Что-то еще он говорил о положении в городе, об остановленных заводах, о захватах армянских квартир. Потом пошел дочищать картошку, порезал палец, стал искать йод в аптечке.

Я заставила себя встать. Мне просто необходимо было сделать это. И я, найдя у Сергея на столе чистый лист бумаги, написала отчетливым почерком: „Заявление. Настоящим подтверждаем, что не имеем возражений против отъезда нашей дочери Беспаловой Нины Сергеевны с семьей на постоянное жительство в государство Израиль. Беспалов Сергей Егорович. Беспалова Юлия Генриховна". Вот и все. Подписаться надо будет в присутствии нотариуса — таков порядок.