Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 33)
Эльмира испуганно посмотрела на него. Котик сказал:
— Илгар уговаривает срочно уехать из Баку.
— Котик, может, тебе действительно... завтра вместе с Вовой улететь в Москву?
— Никуда я не улечу, и хватит об этом. Послушай, что произошло у Илгара в доме. Помнишь, где он живет? У них же во дворе клуб, и там размещена какая-то воинская часть. Пришли погромщики, стали ломиться в армянские квартиры, жильцы бросились к военным — помогите! А они в ответ: „Нам приказано не вмешиваться"... Представляешь? В городе погром, а тем, кто может остановить кровопролитие, приказано не вмешиваться!
— Котик, прими клофелин. Посмотри, какой ты красный, наверно, давление подскочило-о.
— Ну, хорошо, приму полтаблетки.
А время шло. В старинных часах деловито постукивал маятник.
— Ой, ну что Вовонька не едет? — У Эльмиры слезы текли по круглым щекам. — Ой, я не могу-у...
— Приедет, приедет, — твердил Константин Ашотович.
Он стоял у окна, смотрел на улицу. Его слуха достигал нескончаемый гул, шедший со стороны площади Ленина.
— Приедет, приедет, — бормотал он, как заклинание.
Позвонила Фарида.
— Нет, не приехал. — Эльмира всхлипнула. — Уже больше часа прошло, он сказал — выхожу-у... А ты разыскала Вагифа? Он за тобой заедет? Ой, Фарида, миленькая, поскорей... Я просто не могу-у... — Вытерла слезы, сказала Котику: — Фарида с Вагифом за нами заедут. Поедем искать Вовоньку...
Фарида нервничала. Ей и вообще-то бывало достаточно пустяка, чтобы разнервничаться. А тут...
Вчера разругались на факультете с коллегами-преподавателями: звали идти на митинг, а она отказалась — „мое дело учить игре на фортепиано". Взывали к ее национальному чувству — она вспылила: „Любить свой народ не значит изрыгать проклятия на голову армян". Консерватория бурлила, занятия срывались, студенты и часть преподавателей ушли митинговать.
Сегодня утром позвонила подруга, работавшая на телевидении. Возбужденно закричала в трубку:
— Фарида, у тебя есть Пушкин? Умоляю, посмотри, у него есть такая строчка: „Ты трус, ты раб, ты армянин"? Я говорю — не может быть такое у Пушкина, а они написали на плакате...
— Постой, Рена, какой плакат? Причем тут Пушкин?
— Ну, у нас целая колонна отправляется на митинг, и эту цитату из Пушкина написали на огромном плакате и пошли, а я идти под таким лозунгом отказалась... Фарида, посмотри, умоляю! Они говорят — в поэме „Тацит". Я перезвоню скоро...
Фарида быстро нашла — вот она, поэма, в четвертом томе, только не „Тацит", а „Тазит". Раньше она не читала... Да, вот эти строки: „Ты не чеченец, ты старуха. Ты трус, ты раб, ты армянин". Это не Пушкин от себя, конечно, это старик-чеченец Гасуб гневно упрекает сына за то, что тот не напал на тифлисского армянина, едущего с товаром...
Ждала, ждала, Рена не звонит. Ну, ладно. Чтобы унять расходившиеся нервы, Фарида села за пианино. На пюпитре стояли „Лирические пьесы" Грига — она собиралась их разучить со своими студентами. Коротенькая „Ариетта". Теперь „Вальс"...
В консерватории появились деятели, которым не по вкусу „все эти Моцарты, Чайковские, Бахи — как будто нет у нас своей национальной музыки". Требуют пересмотреть учебные программы. Напыщенные говоруны!.. Вот прелестный „Танец эльфов" — ну, можно ли стать музыкантом, вычеркнув из программы, скажем, Грига? Разве можно разрезать по живому, растащить по национальным пещерам мировую музыку?
Опять телефон. Эльмира плачет в трубку: Володя давно должен был приехать, а не едет, а в городе, говорят, погром...
— Погром? — переспросила Фарида. — В Баку погром?
— Громят армянские квартиры! А все — этот Народный фронт...
Положив трубку, Фарида постояла в задумчивости у столика под торшером, Народный фронт! Вагиф с такой пылкостью убеждал ее, что Народный фронт — политическое движение с благородной целью добиться суверенитета Азербайджана...
Она решительно набрала домашний номер Вагифа. Его мать ответила, что Вагиф как уехал с утра, так и нет его, а куда уехал — не сказал. Ласково разговаривала с будущей невесткой, пустилась расспрашивать, как здоровье, — Фарида извинилась и дала отбой. Позвонила в редакцию журнала, где работал Вагиф, может, он там, хоть и суббота сегодня. Никто в редакций не ответил. Ну, значит, заседает в своем Народном фронте — а как туда звонить, Фарида не знала. Сколько просила Вагифа — не связывайся с политикой, твое дело писать стихи... ведь он такой способный лирик... Нет, занесло его... Проклятый национальный вопрос, никогда раньше так много о нем не говорили... Да и если бы только говорили — так ведь убивают!
Позвонила Рена:
— Меня заставили идти на митинг, представляешь? А я сбежала по дороге! Фарида, ну ты посмотрела у Пушкина?
— Да. — Фарида коротко рассказала о „Тазите". — Рена, ты слышала, что начались погромы?
— Я знаешь, что слышала? У вокзала сожгли четверых армян!
Фарида упала в кресло, некоторое время сидела, закрыв лицо руками. Она чувствовала зуд за ушами, так у нее бывало, когда начиналась депрессия. Ее била дрожь, и было холодно...
Писатели, телевизионщики, интеллигенты! Что же вы делаете? Хотелось докричаться до них, неистово орущих на митингах в Баку и Ереване, — крикнуть им: перестаньте! Перестаньте возбуждать ненависть!
Достала из шкафа и надела теплую вязаную кофту. С тайным страхом прислушивалась к себе: неужели опять депрессия зажмет ее в тиски?.. Уехать куда-нибудь! Срочно уехать! Были путевки в Болгарию, висело объявление в консерватории... Хотя, в Болгарии тоже неспокойно, прогнали этого... как его...
Хоть бы не сорваться. Хоть бы не сорваться.
Звонок! Она кинулась к телефону, как к спасательному кругу.
— Здравствуй, Фарида.
— Вагиф! Где ты пропадаешь? Я ищу тебя по всему...
— Я был на митинге, — заговорил он в своей быстрой манере, — потом у нас было заседание, потом...
— Потом начался погром! — Она выкрикнула это слово по-русски. — Ты знаешь, что в Баку погром?
— Знаю. Мы делаем все, что возможно, чтобы остановить...
— Вагиф, ты на машине? Приезжай!
— Фарида, ты понимаешь, сейчас не могу, мы должны...
— Нет, сейчас же! Сейчас или никогда!
— Хорошо, еду.
Она места себе не находила, ожидая Вагифа. Растирала захолодавшие пальцы. Опять позвонила Эльмире — Володи все нет, Эльмира плачет... Фарида сказала, что скоро приедет с Вагифом и они вместе отправятся на поиски Володи.
Вагиф заявился полчаса спустя. Его темные глаза были выпучены сверх обычной меры. Грива черных волос стояла дыбом.
— Ваш Народный фронт громит армян! — напустилась на него Фарида. — Убивают, как в Сумгаите!
— Это не Народный фронт! Мы не допускали! Но в Ереване принимают такие решения, что мы не можем спокойно... А наши власти бездействуют! Наш Цэка-Бэка умеет только языком махать! Народ устал, он не хочет их слушать...
— Не народ, а толпа! Этот Панахов разжигает ненависть! И не только Панахов — ваши писатели и историки сеют...
— Фарида, помолчи, да! Люди устали! Беженцы! Они только тех слушают, кто им дома обещает, землю... Ты думаешь, Народный фронт однородный? Ошибаешься! Есть такие радикалы — нас не слушают! Считают, армяне должны из Баку уехать, их квартиры — беженцам... Ты умная, скажи: что делать, если власть бездействует?
— Не знаю... Одно знаю, нельзя убивать!
— Нельзя! — кивнул Вагиф. — Мы пытаемся остановить, звоним в милицию, в Цэка... Пока ничего не можем... Даже если каждый член правления встанет перед домом — сколько домов в Баку... разве знаем, куда придут громить...
Сели в машину Вагифа, поехали. На углу Коммунистической, возле Дома печати, пришлось переждать колонну автобусов, ехавших вверх — к Баксовету, а может, к ЦК. Сквозь окна автобусов чернела человеческая масса.
— Кого едут громить? — спросила Фарида. — Ты знаешь, что у вокзала сожгли четверых армян?
— Не знаю. — Вагиф уставился на нее. — Откуда известно?
Гудки стоявших сзади машин подстегнули его. Он повернул налево, потом, не доезжая до ворот крепости, съехал по крутому спуску на улицу Зевина, повернул на Фиолетова.
— Я знаю другое, — сказал Вагиф. — Ты слышала про Гугарк? Гугаргский район в Армении. Там были азербайджанские села, стали выгонять, в одном селе сожгли двенадцать азербайджанцев.
— Это правда, Вагиф? Это не вранье?
— Поговори с беженцами! Для них „Гугарк“ значит то же, что для армян „Сумгаит".
— Как будто страшный сон снится. — Фарида помотала головой.
На углу проспекта Кирова их остановил пикет. Носатый человек с портативным радиопередатчиком, висящим на груди, потребовал документы. Его глаза сильно косили.
— Это ваши люди? — спросила Фарида, когда поехали дальше.
— Не знаю! — Вагифу, как видно, не нравились самозваные проверяльщики. — Говорю ж тебе, в Народном фронте разные люди. Мы всюду твердим — только политическая борьба. А другие — зовут на улицы...
Как только подъехали к дому на углу Телефонной и Лейтенанта Шмидта, Фарида выскочила из машины и побежала вверх по лестнице. Эльмира открыла, по ее зареванному лицу Фарида поняла, что Володя так и не приехал.