Евгений Волков – Пункт, которого не было (страница 6)

— Ты это сейчас придумал?

Он честно ответил:

— Формулировку — да.

Это был плохой ответ.

Поэтому он добавил, что желание стать отцом не придумал за ужином.

Лера сказала, что ей нужно подумать.

Потом посмотрела на него поверх стакана и сказала:

— И тебе тоже.

Матвей сначала хотел возмутиться. Потом понял, что именно это собирался бы сказать ей сам, если бы роли поменялись.

С тех пор он думал.

Не непрерывно. У него всё-таки была работа, счета, холодильник, который последние три недели издавал звук, похожий на далёкий мотоцикл, и сосед сверху, решивший в сентябре научиться играть на саксофоне. Но мысль о ребёнке теперь существовала в его дне как ещё одна открытая программа: даже когда окно было свёрнуто, он знал, что оно работает.

Он вернулся в монтажную, отдал Томасу кофе и сел.

— Ты прекрасный человек, — сказал Томас.

— Нет. Я просто хочу закончить фильм до своей естественной смерти.

В половине третьего ночи они действительно закончили очередную версию.

Томас ушёл первым, пообещав «утром посмотреть свежим взглядом», что на языке режиссёров означало появление новых правок около одиннадцати.

Матвей остался сохранить резервные копии.

Пока файлы переносились на сервер, он открыл календарь.

Следующая неделя была похожа на плохо сыгранный тетрис. В понедельник запись закадрового текста. Во вторник встреча по новому проекту, время пока не подтверждено. В среду — цветокоррекция. В пятницу, возможно, выезд на два дня, если герой фильма согласится на досъёмку. Слово «возможно» стояло в его календаре так часто, будто являлось официальным названием работодателя.

Матвей смотрел на экран и впервые пытался представить не ребёнка вообще, а ребёнка внутри этого календаря.

Не младенца из рекламы подгузников. Не мальчика лет семи, которому он показывает, как устроена камера. Не смешную будущую реплику за семейным столом.

Вторник. Восемь утра. Температура тридцать восемь и семь.

Среда. Детский сад звонит в половине четвёртого.

Пятница. Досъёмка, на которую невозможно взять человека с ветрянкой.

Суббота. Он обещал быть дома.

Матвей закрыл календарь.

Через секунду открыл снова.

Это не было открытием. Он не считал, что дети существуют только в красивых сценах. У Оскара была дочь, и Матвей видел достаточно фотографий с кашей на волосах, чтобы понимать общую концепцию. Он несколько раз сидел с детьми знакомых. Умел менять подгузник, хотя последний раз делал это лет пять назад и подозревал, что технология не успела принципиально измениться.

Но чужой ребёнок всегда приходил вместе с временем возврата.

Даже если это время было «после полуночи».

У собственного времени возврата не существовало.

Матвей понял, что именно здесь его прежние рассуждения об отцовстве всегда становились размытыми. Он хотел ребёнка не первый год. Это не было внезапным приступом в тридцать восемь и не попыткой догнать друзей, которые теперь обсуждали школы чаще, чем концерты. Несколько лет назад одна женщина, с которой он прожил почти три года, хотела очень конкретное будущее: общую квартиру, свадьбу, ребёнка в ближайшие два года. Матвей хотел ребёнка и не хотел почти всё остальное в той последовательности, в которой это предлагалось. Они долго пытались убедить себя, что различие косметическое. Оказалось — нет.

В других отношениях было наоборот. Там всё устраивало, пока разговор не дошёл до детей и не выяснилось, что его партнёрша совершенно искренне не собирается становиться матерью. Матвей тогда не пытался переубеждать её. Просто через несколько месяцев они оба признали, что любовь к человеку не всегда отменяет несовместимое будущее.

После этого он научился отвечать на вопрос «ты хочешь детей?» без привычного юмора. Да. Хочет.

Но между словом «хочу» и ребёнком всегда стояла неопределённая будущая конструкция, которую он предполагал решить потом. С кем. Где. Каким образом. Нужно ли для этого обязательно жить одной семьёй в одной квартире. Что будет с его работой.

Лера в эту конструкцию никогда не входила. Не потому, что он запрещал себе такую мысль или чего-то не замечал. Просто она занимала в его жизни другое место, давно определившееся и поэтому почти невидимое. Он мог представить её человеком, которому позвонит среди ночи. Мог представить, как они в семьдесят спорят, кто из них неправильно помнит поездку двадцатилетней давности.

До прошлой недели он не представлял, что они могут растить одного ребёнка.

Теперь представлял — и именно поэтому обязан был проверить идею хуже, чем проверил бы любую красивую возможность.

Он закрыл ноутбук только в три десять.

Дома холодильник гудел. Сверху, к счастью, никто не играл гаммы. Матвей открыл дверцу, посмотрел на банку горчицы, половину лимона, сыр и контейнер с едой, который не помнил, когда купил.

На крышке было написано маркером «СР».

Сегодня была среда. Технически.

Он понюхал содержимое и выбросил.

Потом постоял с открытой дверцей и подумал, что Лера в этой точке рассуждения немедленно составила бы таблицу.

Мысль была несправедливой. Лера умела жить без таблиц. Иногда.

Он сделал два бутерброда, съел один над раковиной, второй положил в холодильник и специально поставил напоминание: «СЪЕШЬ ЭТО ЗАВТРА».

Через минуту добавил второе: «ЭТО НЕ ПЛАН РОДИТЕЛЬСТВА».

Засмеялся сам себе и лёг спать.

Утром напоминание показалось значительно менее смешным.

В четверг он позвонил отцу.

Не потому, что Борис был семейным мудрецом. В семье Кориных семейные мудрецы вообще не водились. Были люди, которые хорошо готовили суп, люди, которые знали, где лежат документы, и люди, которые в критический момент говорили: «Ну, теперь уже надо что-то делать».

Борис относился к последней категории.

— Ты дома? — спросил Матвей.

— Смотря кто спрашивает.

— Налоговая.

— Тогда я умер.

— Вчера?

— Несколько лет назад. Вы удивительно медленно работаете.

— Я заеду вечером.

— Привези хлеб.

— Какой?

— Съедобный.

— Понял. Как обычно, требования сформулированы без технического задания.

— Тебе семь лет было, ты уже тогда умудрялся купить не тот хлеб.

— Мне дали три монеты и сказали «тот, который мы берём».