Евгений Волков – Пункт, которого не было (страница 5)
— Я не предлагаю искать.
Что-то в его голосе изменилось настолько мало, что Лера заметила это только потому, что знала его давно.
Она положила вилку.
— Что именно ты предлагаешь?
Матвей провёл большим пальцем по краю стакана. Потом посмотрел на неё прямо.
— Ничего пока не предлагаю. Я спрашиваю.
— Ты ужасно раздражающий человек.
— Это не новость.
— Спрашивай.
Он помолчал.
— Ты ведь считаешь меня человеком, который в принципе способен быть нормальным отцом?
Лера моргнула.
— Это проверка самооценки?
— Нет.
— Тогда да. Думаю, способен.
— И ты мне доверяешь?
— В зависимости от категории имущества.
— Ребёнок, надеюсь, не категория имущества.
— Тогда вопрос сформулирован плохо.
— Лера.
— Да. Я тебе доверяю.
Сказать это оказалось странно. Не потому, что она сомневалась. Наоборот. Некоторые вещи становились неловкими только после того, как их произносили вслух.
Она доверяла Матвею ключи от квартиры. Он был первым человеком, которому она позвонила, когда отец пять лет назад попал в больницу с сердечной аритмией. Лера однажды забирала Матвея из полицейского участка в двадцать четыре — не из-за преступления, а из-за документальной съёмки, законность которой режиссёр понимал значительно оптимистичнее полиции. Они видели друг друга после расставаний, увольнений, гриппа, провальных проектов и очень плохих стрижек.
Это всё не имело отношения к детям.
И вдруг имело.
— Хорошо, — сказал Матвей. — Тогда почему ты уверена, что должна делать это одна?
ГЛАВА 2
Матвей
На восьмой день после того ужина Матвей обнаружил, что режиссёр всё-таки умеет сокращать материал. Просто исключительно чужими руками.
— Если мы уберём эту паузу, — сказал Томас, наклонившись к монитору так близко, будто собирался войти внутрь монтажной программы, — сцена не потеряет воздух?
Матвей посмотрел на синюю полоску таймлайна.
— Там две целых восемь десятых секунды.
— Иногда две секунды — это всё.
— Тогда предлагаю оставить две, а восемь десятых посвятить бюджету.
Томас не отреагировал. Он уже смотрел дальше.
На экране женщина в рабочей куртке стояла на пустой платформе и молчала перед ответом на вопрос. Вчера это молчание считалось «важнейшей точкой фильма». Сегодня оно стало кандидатом на удаление, потому что телеканал снова напомнил: пятьдесят восемь минут означают пятьдесят восемь, а не «пятьдесят восемь, если не считать титры, заставку и очень нужное молчание».
Матвей поставил маркер.
— Обед? — спросил он.
— Через двадцать минут.
— Ты говорил это сорок минут назад.
— Значит, теперь осталось минус двадцать.
В другой день Матвей бы рассмеялся. Сегодня он просто снял наушники и встал.
— Мне надо выйти.
— Куда?
— Туда, где люди иногда едят до наступления следующего календарного дня.
— Принеси кофе.
— Нет.
— Тогда ты уходишь не туда.
На улице было сухо и холоднее, чем неделю назад. Вельден за семь дней успел перейти из той стадии сентября, когда люди всё ещё носят лёгкие куртки из принципа, в ту, когда принцип начинает продуваться насквозь.
Матвей дошёл до булочной на углу, купил сэндвич, который выглядел существенно лучше, чем стоил, и кофе для себя. Для Томаса тоже купил. Отрицание было полезно как эмоциональная позиция, но не как производственный процесс.
Телефон он достал уже у двери студии.
От Леры было два сообщения.
Первое — фотография временного ограждения возле какого-то сквера и подпись: «Они всё-таки поставили урны туда, куда обещали не ставить».
Второе, через минуту: «Я рассматриваю это как личное оскорбление».
Матвей ответил: «Суд. Только суд».
Лера поставила большой палец.
И всё.
За последнюю неделю они переписывались каждый день. Почти как обычно.
Она прислала ему статью про город, где запретили наружные кондиционеры на исторических фасадах. Он прислал ей фотографию человека в метро, который вёз в кресле для младенца огромный арбуз. Лера спросила, каким образом он умудрился забыть вернуть ей зарядку, хотя зарядка лежала у него в сумке именно потому, что он собирался вернуть её в прошлый четверг.
О ребёнке они не говорили.
Точнее, после ресторана говорили ещё минут двадцать. Эту часть Матвей теперь прокручивал в памяти чаще, чем ему нравилось.
Он тогда сказал то, до чего уже дошёл вопросом, но ещё не словами: что сам давно хочет ребёнка; что не особенно верит в необходимость сначала найти человека, с которым захочется прожить романтическую жизнь, а потом надеяться, что этот же человек окажется тем, с кем получится быть родителями; что идея совместного родительства с Лерой кажется ему не безумнее многих способов, которыми люди обычно заводят детей.
Лера выслушала его с тем выражением лица, с каким смотрела на чертёж, где кто-то поставил несущую колонну посреди двери.
Потом спросила: