Евгений Волков – Дом на краю прилива (страница 2)

Их было не меньше сотни.

Сегодня должен был быть деловой этап смерти.

Завещание. Бумаги. Семь дней, о которых нотариус отказалась говорить по телефону.

Я могла справиться с бумагами.

Бумаги не смотрят на тебя глазами матери.

Я вышла из машины.

Ветер ударил сильнее наверху. Отсюда было видно восточное море — серое, с белыми рваными гребнями. Где-то за мысом паром уже шел к материку.

Я открыла багажник, достала чемодан и услышала глухой удар внутри дома.

Остановилась.

Еще один.

Дерево о дерево.

Я знала этот звук.

Боковая дверь на кухню, если ее не прижать до щелчка, при западном ветре ходила в раме. Отец обещал исправить замок лет двадцать подряд.

Я поднялась по ступеням, обошла дом и закрыла дверь.

Рациональное объяснение не сделало звук приятнее.

Внутри пахло полированным деревом, воском и книгами. Не затхлостью. Кто-то продолжал топить дом, проветривать его, менять цветы в вазе на столике. На дубовой консоли лежала стопка почты, сверху — литературный журнал с фотографией Евы на обложке.

«ПОСЛЕДНЯЯ КОРОЛЕВА ЗАГАДКИ»

Я перевернула журнал лицом вниз.

— Марк?

Дом ответил отопительными трубами.

Я оставила чемодан в холле.

На двери библиотеки висела полоска света, но внутри никого не было. На письменном столе стоял раскрытый ноутбук Марка, рядом кружка кофе. Значит, далеко он не ушел. Возможно, говорил по телефону в кабинете. Возможно, услышал меня и решил, что двадцать минут взаимного игнорирования станут достойным началом семейной недели.

Я не стала лишать его удовольствия.

Лестница на второй этаж скрипнула именно там, где скрипела всегда — под третьей балясиной. Я остановилась и посмотрела вниз, будто дом поймал меня на попытке пройти незаметно.

На стенах висели фотографии.

Их стало меньше.

Раньше Ева любила семейные снимки, если они были достаточно хороши, чтобы показывать гостям. Не случайные. Не те, где кто-то ест, моргает или злится. Семья Вороновых в ее коридоре всегда смотрела в объектив.

Теперь между двумя рамами осталось светлое прямоугольное пятно.

Я знала, какая фотография там висела.

Вся семья на камнях под маяком, за год до смерти Алисы. Я — с волосами, которые ветер закрыл половину лица. Марк раздраженно щурится. Отец держит Алису за плечо. Мать стоит чуть в стороне и смотрит не в камеру, а на нас.

Я не стала искать, куда снимок перенесли.

Дверь кабинета Евы была закрыта.

В детстве закрытая дверь означала одно из двух: мать пишет или мать хочет, чтобы мы думали, что она пишет. Разница имела значение только для нее. Если из-под двери не было света, Алиса могла лечь на пол и просунуть под нее записку. Я стучала. Марк просто входил, когда считал вопрос достаточно важным.

Однажды Ева сказала, что по тому, как дети входят в комнату родителей, можно предсказать, какими взрослыми они станут.

— А по тому, как родители закрывают двери? — спросила я.

Она посмотрела на меня поверх очков и сказала:

— Это уже другой роман.

Мне было шестнадцать. Тогда ответ показался умным. Позже я узнала профессиональную тайну людей, которым платят за хорошие фразы: удачная формулировка иногда всего лишь помогает быстрее закончить неприятный разговор.

На маленьком столике напротив кабинета стояла серебряная чаша с визитными карточками. Раньше там лежали ключи. Теперь — карточки ритуальной службы, нотариальной конторы, флориста. Между ними белел сложенный лист со списком доставленных цветов.

Фамилии были знакомые. Актеры, редакторы, политики, два писателя, которых Ева публично терпеть не могла и неизменно приглашала на дни рождения.

Я увидела свое имя внизу списка и остановилась.

«Лея Воронова — без цветов».

Кто-то записал мое пожелание. Наверное, Нора. Я действительно попросила не отправлять венок. Произнесла это в телефоне уверенно, почти сухо. На кладбище, среди сотни белых лилий, решение казалось принципиальным. Здесь, в двух метрах от двери матери, оно выглядело как еще один способ продолжить спор с человеком, который уже не мог ответить.

Я сложила лист обратно.

На верхнем этаже щелкнуло отопление. По трубам прошел короткий металлический стон.

Дом работал. Вот что было хуже всего.

После смерти человека ожидаешь хотя бы маленькой поломки мира. Часы должны остановиться. Электричество — мигнуть. Собака — отказаться от еды. Что-нибудь обязано заметить отсутствие.

Но батареи были горячими. В холодильнике, вероятно, стояло молоко с нормальным сроком годности. Счета продолжали приходить на имя Евы Вороновой. Кто-то выносил мусор. Кто-то протирал пыль с обложек ее книг.

Смерть матери изменила юридический статус дома быстрее, чем его температуру.

Я пошла дальше.

Моя комната была в конце коридора.

Дверь оказалась закрыта.

Я положила ладонь на ручку и вдруг вспомнила, что в девятнадцать лет оставила здесь половину вещей. Книги. Куртку. Коробку с кассетами. Синие ботинки, которые Алиса ненавидела.

После ее смерти я вернулась в комнату один раз — собрать паспорт и одежду на неделю.

Неделя растянулась на пятнадцать лет.

Я открыла дверь.

Первое, что я увидела, — кровать.

То же изголовье. Тот же шкаф. Письменный стол переставили к окну, а стены перекрасили из бледно-зеленого в серый. Полка над столом была пустой.

На подоконнике стояла керамическая чашка, в которой я когда-то держала карандаши. Синяя глазурь треснула по краю. Я взяла ее и увидела на дне засохший круг пыли: предмет недавно переставляли. Не реликвия. Просто вещь, которую кто-то решил оставить.

Я открыла одну створку шкафа. Внутри висели пустые деревянные плечики и пахло кедровыми пластинами от моли. Никаких синих ботинок, никаких старых курток, никаких доказательств, что девятнадцатилетняя версия меня когда-то собиралась вернуться через неделю.

Это даже облегчило задачу. Если бы Ева хранила все как музей, я бы разозлилась. Если выбросила — тоже. Мать умела выигрывать споры, не присутствуя в комнате, задолго до того, как умерла.

Я закрыла шкаф.

Второе, что я увидела, — конверт.

Он лежал точно посередине письменного стола.

Я не подошла сразу.