Евгений Волков – Дом на краю прилива (страница 1)
Дом на краю прилива
Евгений Игоревич Волков
© Евгений Игоревич Волков, 2026
ISBN 978-5-0071-0633-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ГЛАВА 1
К тому времени, когда паром коснулся причала Скарра, я уже трижды решила, что не стану ночевать в доме матери.
Решение было хорошее. Практичное. Даже выполнимое — примерно до того момента, когда матрос поднял аппарель за моей машиной и капитан, не выходя из рубки, коротко дал гудок.
Я вышла из старого «лендровера», который Марк оставил для меня у пристани, и посмотрела, как паром отходит от мокрых бетонных плит. На палубе стояли трое пассажиров, возвращавшихся на материк, и мужчина в желтом непромокаемом костюме придерживал рукой пустую тележку, чтобы та не укатилась на крене. Никто не смотрел на остров.
Я смотрела на паром.
Между ним и причалом быстро выросла полоса темной воды. Потом десять метров. Двадцать. Белая корма развернулась к ветру, и название судна стало нечитаемым за брызгами.
Мой телефон показал одну полоску сети.
Сообщение от редактора висело непрочитанным с утра: «Если захочешь отменить неделю, просто скажи. Мир переживет без тебя семь дней».
Мир, возможно, переживет.
Семья Вороновых — вопрос спорный.
Я убрала телефон в карман и закрыла ворот пальто. Ветер пах солью, дизелем и водорослями, выброшенными на камни. Не тем запахом, который сохраняет память. В памяти море всегда пахло летом, хотя большую часть года на Скарре оно пахло именно так — холодом и чем-то металлическим.
На кабине билетной кассы висела новая табличка: «ПРИ СИЛЬНОМ ПРИЛИВЕ НИЖНЯЯ ДОРОГА ЗАКРЫТА».
Ниже кто-то маркером приписал: «И НЕ СПОРЬТЕ С МОРЕМ».
Я помнила старую версию таблички. Без шутки.
Память вообще оказалась раздражающе выборочной. Я не могла вспомнить голос женщины, продававшей билеты пятнадцать лет назад, но точно знала, на какой ступеньке у кассы была трещина. Трещину залили новым бетоном.
Дом матери, вероятно, тоже отремонтировали.
Некоторые вещи семьи Вороновых любили особенно сильно: камень, хорошие переплеты и видимость того, что ничего не меняется.
Я села за руль.
Ключ уже был в замке зажигания. На пассажирском сиденье лежал конверт с моим именем, но почерк был Марка — твердый, угловатый, как будто он подписывал не записку сестре, а коробку для архива.
Внутри оказалась одна строка.
«Бак полный. У дома увидимся к ужину».
Ни «привет». Ни «как доехала». Семейное тепло в привычной дозировке.
Я завела двигатель.
Дорога от пристани сначала шла между низкими домами поселка, затем поднималась мимо старой часовни и расходилась у каменной стены. Влево — к лодочной станции и западной части острова. Вправо — к «Черному Утесу».
Я повернула вправо, не глядя налево.
Это было почти убедительно.
За поселком исчезли уличные фонари. Остров стал таким, каким я его помнила: каменные изгороди, прижатая ветром трава, редкие сосны с голыми нижними ветвями. Небо висело низко, но дождя пока не было. Свет быстро уходил, хотя было чуть больше четырех.
В детстве путь от пристани до дома казался длинным. Мы с Алисой успевали поссориться, помириться и снова поссориться, прежде чем машина добиралась до ворот.
Однажды она открыла окно на ходу и выбросила мою любимую шапку.
Отец остановил машину. Я заставила ее идти обратно по дороге и искать шапку под дождем. Алисе было девять, мне одиннадцать. Она вернулась промокшая, с грязью до колен и с моей шапкой на голове.
— Нашла, — сказала она и улыбнулась так, будто оказала мне услугу.
Я рассмеялась.
Сейчас воспоминание пришло без предупреждения и так отчетливо, что я на секунду увидела ее в зеркале заднего вида.
Я сразу посмотрела на дорогу.
Не из страха.
Из раздражения.
Мертвые не обязаны становиться лучше только потому, что умерли. Алиса могла быть невозможной. Эгоистичной. Злой. Смешной до боли в животе. Она воровала мои свитера и возвращала их с прожженными сигаретой рукавами. Она плакала, если отец повышал голос, а через пять минут могла сказать ему вещь, после которой плакать хотелось уже ему.
Пятнадцать лет люди говорили о ней так, будто смерть отредактировала характер.
Я тоже.
Нижняя дорога появилась за поворотом.
Она шла по каменной насыпи вдоль узкого залива, почти на уровне воды. Слева море уже переливалось через край некоторых плит, оставляя блестящие полосы. Еще не опасно. Но достаточно, чтобы я сбросила скорость.
Когда мы были детьми, отец запрещал ездить здесь за два часа до высокого прилива. Ева называла это его «архитекторской истерикой», пока однажды вода не заглушила ее машину посреди дороги.
Марк тогда сидел сзади и смеялся.
Алиса стояла коленями на сиденье и снимала все на старую видеокамеру.
Мать три года не позволяла никому вспоминать эту историю при гостях.
Я проехала мокрый участок и посмотрела на часы на панели: 16:18.
С детства я знала, когда вода перекроет дорогу, по виду темной полосы на нижних камнях. Сейчас не знала.
Или не хотела проверять, знала ли.
Через несколько минут дорога пошла вверх.
«Черный Утес» появился между деревьями не постепенно. Он всегда делал это внезапно.
Сначала каменная стена. Потом крыша. Потом весь дом — широкий, темный от дождей гранит, три этажа, длинные окна со стороны моря и две пристройки разных эпох, которые отец когда-то пытался заставить выглядеть частью одного здания.
Не получилось.
Мне нравилось это в нем больше всего.
Дом не был красивым в обычном смысле. Слишком большой для семьи, слишком близкий к краю скалы, слишком уверенный в собственной долговечности. Но в детстве я считала, что все дома должны стоять так, чтобы из половины окон было видно море.
У парадных ступеней стояла одна машина — черный седан Марка.
Значит, он уже приехал.
В окнах первого этажа горел свет, но на крыльцо никто не вышел.
Я заглушила двигатель.
Несколько секунд сидела, положив руки на руль.
Я приехала не на похороны. Похороны закончились два дня назад на материке, на кладбище, которое Ева выбрала сама, потому что островное, по ее словам, «слишком театральное». Я стояла у могилы рядом с людьми, которые знали ее книги лучше, чем ее саму, слушала, как издатель говорил о бесстрашии ее прозы, и думала только о том, что мать ненавидела белые лилии.