Евгений Волков – Дом на краю прилива (страница 13)

Он сделал это без удовольствия, что раздражало сильнее.

— И сколько раз ты туда заходил?

Марк посмотрел на дверь.

— Достаточно.

— Число.

— Ты интервью у меня берешь?

— Пока нет.

— Тогда не начинай с плохих вопросов.

Он повернулся, собираясь идти.

— Марк.

— Что?

— Дверь была открыта, когда я приехала.

Он замер на полшага.

— И?

— Сейчас закрыта.

— Удивительная особенность дверей.

— Ты ее закрыл?

Пауза была короткой.

— Возможно. Я хожу по этому дому третий день.

— То есть не помнишь?

— То есть не веду журнал дверных ручек.

Он поднял кабель, будто напоминая, что у него есть более взрослые занятия.

— Не трогай систему в гостиной.

— Уже говорила.

— А комнату Алисы — можно?

Марк посмотрел на меня так, что я почти услышала, как в его голове меняется формулировка ответа.

— Делай что хочешь. Ты все равно сделаешь.

Он ушел вниз.

Я подождала, пока скрипнет лестница.

Потом открыла дверь.

Запах оказался первым ударом.

Не духи Алисы. Я не помнила, какими духами она пользовалась в семнадцать, хотя должна была. В комнате пахло чистым бельем, старой бумагой и слабым сладким запахом деревянной мебели, которую регулярно полировали.

Комната мертвого человека, которую пятнадцать лет поддерживали в порядке, пахнет не смертью.

Она пахнет работой живых.

Я вошла.

Кровать стояла у стены под окном. Узкое белое покрывало, две подушки, на одной едва заметная складка. На пробковой доске над столом сохранились открытки, вырезки из журналов, билет на концерт и фотография Алисы с двумя девочками, чьи имена я не смогла вспомнить.

Стены были темно-синие.

Я забыла цвет.

Сразу после ее смерти я много раз мысленно возвращалась сюда и каждый раз видела стены зелеными. Возможно, потому что моя собственная комната тогда была зеленой. Возможно, память просто не уважала интерьер.

На подоконнике лежали три плоских белых камня. Я узнала их. Мы привезли их с материка, когда Алисе было двенадцать. Она утверждала, что островные камни недостаточно гладкие, и эта претензия к геологии Скарра казалась ей совершенно разумной.

Я коснулась одного пальцем.

Холодный.

На столе стояла чашка с ручками, фломастерами и двумя засохшими кистями. Рядом — старая настольная лампа, стопка тетрадей, деревянная шкатулка с отколотым углом.

Ничего театрального.

Никаких свечей, фотографий в серебряных рамках, засушенных цветов.

Ева не превратила комнату в алтарь.

Она сделала что-то хуже: оставила ее пригодной для возвращения.

Шкаф был закрыт.

Я открыла его не сразу.

С Алисиным шкафом у нас была длинная история. В тринадцать она решила, что мои вещи «лучше сидят на людях с характером», и следующие четыре года это служило универсальным объяснением исчезновения одежды. Однажды я нашла у нее свой серый свитер, две майки и шарф, который искала с Рождества. Алиса лежала на кровати и читала, не поднимая глаз.

— Это кража, — сказала я.

— Это перераспределение ресурсов.

— Верни.

— Какой именно?

Тогда я швырнула в нее подушкой. Сейчас шкаф открылся бесшумно.

Одежда висела по цветам.

Это было самым убедительным доказательством присутствия матери во всей комнате.

Алиса не раскладывала ничего по цветам. Она не раскладывала ничего вообще, если существовала возможность создать кучу.

На вешалках остались джинсовая куртка, несколько платьев, школьный пиджак с вышитой эмблемой, два толстых свитера. Между ними были промежутки, словно часть одежды забрали и потом решили не сдвигать остальное. На полке сверху стояли коробки с обувью.

Я вытащила одну.

Внутри лежали красные резиновые сапоги.

На подошве засохла светлая грязь, въевшаяся в рисунок. Я провела пальцем по краю и тут же вернула сапог. В последнюю ночь Алиса была не в них. Это я помнила. Черные ботинки, темные джинсы, непромокаемый плащ. Эту одежду перечисляли столько раз, что она превратилась в часть официальной версии.

Я закрыла коробку.

На внутренней стороне дверцы шкафа скотчем была приклеена сложенная бумага. Я сняла ее, ожидая фотографию или записку.

Оказалось школьное уведомление.