Евгений Вольф – Толща (страница 8)
Елена медленно, нехотя кивнула. Врач был абсолютно, физиологически прав. Паника убьет их быстрее удушья.
— Как штатный медик экспедиции, я скорректирую нашу общую стратегию выживания, — продолжил Токарев, его голос звучал ровно и гипнотически надежно. — Я сообщу командиру о потере этих ящиков, но сразу же предложу готовый медицинский протокол компенсации. Я выдам экипажу специальные легкие седативные препараты из неприкосновенного запаса. Мы искусственно, медикаментозно замедлим метаболизм каждого члена команды. Мы заставим людей больше спать, меньше двигаться и реже дышать. Таким образом, мы полностью нивелируем потерю этих шестнадцати кассет и растянем оставшийся воздух на те самые первоначальные двенадцать дней. А может быть, если удастся ввести их в глубокий сон, и больше. Современная медицина способна творить чудеса с физиологией, когда это критически необходимо.
Елена смотрела на Доктора, и впервые с момента страшного удара станции о дно она почувствовала слабое, хрупкое подобие искренней надежды. Токарев не паниковал, не искал виноватых, он решал проблему как сложное, но решаемое математическое уравнение. В этом холодном, расчетливом подходе не было человеческого тепла, но сейчас, на глубине девяти километров, тепло было бесполезно. Им нужна была именно эта ледяная, безупречная, спасительная логика.
— Хорошо, Андрей Сергеевич. Я полностью согласна. Расскажите всё Данилову сами, — с облегчением выдохнула Елена, чувствуя, как укол начинает действовать, мягко и тепло притупляя дергающую боль в плече. — Вы умеете находить правильные, нужные слова.
— Благодарю за доверие, Елена Дмитриевна, — Токарев слегка склонил голову в знак профессионального уважения. — А пока, чтобы предотвратить дальнейшее загрязнение воздуха в трюме, я настоятельно рекомендую вам задраить вентиляционные заслонки в этом секторе. Пусть хлор и едкий дым от этих выгорающих кассет остаются здесь. Мы заизолируем эту палубу. Возвращайтесь в жилой модуль, вам нужно лечь и отдохнуть.
Доктор плавно развернулся и, тихо шлепая резиновыми сапогами по воде, направился к металлической лестнице. Елена проводила его взглядом, чувствуя к этому странному, невероятно педантичному человеку глубокое, искреннее уважение. В этот момент он казался их единственным надежным якорем в разворачивающемся кошмаре.
Она потянулась к тяжелой круглой вентиляционной заслонке, чтобы выполнить предписание врача, как вдруг замерла на полудвижении. Гулкая, мертвая тишина реакторного трюма нарушилась. Где-то далеко над ней, сквозь густое переплетение титановых труб, кабелей и бронированных переборок, донесся очень тяжелый, ритмичный, вибрирующий звук.
Он был едва слышен, но промерзший металл станции работал как гигантский идеальный камертон, передавая малейшую вибрацию. Елена инстинктивно прижала ладонь к холодной трубе магистрали и отчетливо почувствовала этот ритм собственной кожей. Звук был настойчивым. Неотвратимо методичным. И он никак не мог быть результатом технической поломки или оседания ила. У Елены мгновенно пересохло во рту, а сердце, несмотря на успокоительный укол, забилось быстрее. Она внезапно, с пугающей ясностью осознала, что никакие точные расчеты кислорода и никакие спасительные седативные препараты Доктора не смогут защитить их хрупкий разум от того, что сейчас методично стучится в их герметичные двери.
ГЛАВА 4. АБСОЛЮТНО ЧЕРНОЕ ТЕЛО
Для Валентина Эдуардовича Боброва, ведущего физика и научного руководителя глубоководной экспедиции, мир всегда представлял собой строгую, изящную систему математических уравнений. В его академической вселенной не существовало места для мистики, паники или слепого ужаса. Любое, даже самое пугающее явление природы можно было разложить на векторы, измерить, взвесить, описать формулами термодинамики и в конечном итоге подчинить человеческому разуму. Именно эта непоколебимая вера в могущество науки помогала ему сохранять рассудок сейчас, когда разгромленная кают-компания станции «Мирный-12» погружалась в ледяной, могильный мрак. Бобров сидел на перекошенном, вырванном из палубных креплений стуле, ссутулившись над складным алюминиевым столиком, который он чудом отыскал среди обломков мебели. На столике в строгом порядке, словно хирургические инструменты перед сложнейшей операцией, были разложены уцелевшие портативные приборы: армейский дозиметр, промышленный тепловизор, лазерный дальномер высокой точности и планшет с автономным питанием.
А в трех метрах от него, прямо на вздыбленных титановых плитах пола, лежал источник катастрофы. Тот самый Объект номер четыре.
В неверном, тускло-рыжем свете единственного дежурного плафона Артефакт выглядел до одурения неуместным. Это был геометрически безупречный, абсолютно гладкий многогранник размером с крупную собаку. В кают-компании царил первозданный хаос: повсюду валялись осколки разбитых мониторов, разорванные книги, смятые металлические кружки и блестящие лужи конденсата, смешанного с машинным маслом. Но вокруг камня на расстоянии полуметра образовалась странная, пугающая зона идеальной чистоты. Пыль и мелкий мусор, поднятые в воздух при чудовищном ударе станции о дно Марианской впадины, каким-то непостижимым образом миновали эту зону, словно Артефакт обладал невидимым силовым полем, отталкивающим земную грязь.
Бобров сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как мелко, противно дрожат его пальцы. Он заставил себя взять со стола лазерный дальномер. Наука требует измерений. Страх рождается от неизвестности, а измерение — это первый шаг к контролю. Физик навел окуляр на Артефакт, целясь точно в центр одной из его идеально ровных, скошенных граней, и нажал на прорезиненную кнопку активации луча.
Прибор тихо пискнул, отправляя пучок когерентного света. Бобров напряг зрение, ожидая увидеть на поверхности камня знакомую, ярко-красную точку отраженного лазера. Но точки не было. Ученый нахмурился, решив, что батарея прибора села на холоде. Он перевел луч на ближайшую титановую стену — и красная точка мгновенно вспыхнула на сером металле, осветив царапины. Бобров снова перевел дальномер на многогранник. Ничего. Красный луч просто упирался в камень и исчезал, растворялся в нем без остатка, не давая ни малейшего отблеска.
— Абсолютно черное тело... — едва слышно, одними губами прошептал физик, и по его спине пополз ледяной пот.
В классической физике концепция «абсолютно черного тела» существовала лишь как теоретическая математическая модель — идеализированный объект, который поглощает всё падающее на него электромагнитное излучение во всех диапазонах и ничего не отражает. В природе таких объектов не существовало, даже самая черная сажа отражала доли процента света. Но этот камень был не просто черным. Он был дырой в пространстве. Он жадно пил свет, не отдавая ничего взамен. На его поверхности не было ни бликов от аварийной лампы, ни теней, ни полутонов. Глаз человека просто отказывался воспринимать его объем, мозг интерпретировал его как плоскую, вырезанную бритвой прореху в самой ткани реальности.
Дрожащими руками Бобров отложил бесполезный дальномер и схватил тепловизор. Экран прибора засветился тусклым зеленым светом, показывая термограмму разгромленного отсека. Стены светились темно-синим — забортная вода быстро выстуживала станцию, опуская температуру к роковым четырем градусам Цельсия. Собственное тело Боброва, отраженное в стекле иллюминатора, сияло оранжево-красным пятном теплокровной жизни. Физик медленно, затаив дыхание, навел объектив тепловизора на Объект номер четыре.
То, что он увидел на экране, заставило его сердце болезненно сжаться и пропустить удар. На месте камня тепловизор показывал абсолютно черное, провальное пятно, цвет которого выходил за нижнюю границу шкалы прибора. Но ужас заключался не в том, что камень был холодным. Ужас был в том, что он активно, хищно высасывал тепло из окружающего пространства. Бобров отчетливо видел на зеленом экране, как тепловые потоки воздуха в кают-компании, словно затянутые невидимым водоворотом, спирально закручиваются и втягиваются в этот предмет. Это была ярко выраженная, неконтролируемая эндотермическая аномалия.
Ученый оторвал взгляд от экрана и посмотрел на пол вокруг Артефакта невооруженным глазом. И только сейчас он заметил то, что упустил из-за тусклого света. Иней. Белесая, колючая изморозь, покрывавшая металлические плиты палубы, вела себя неправильно. Обычно конденсат замерзает равномерно или ползет от самого холодного источника — от внешних стен. Но здесь толстые, мохнатые ледяные иглы росли по полу по направлению к камню. Кристаллы льда тянулись к нему, словно намагниченные железные опилки к полюсу мощного магнита. Артефакт вымораживал станцию изнутри.
— Этого не может быть, — истерично забормотал Бобров, лихорадочно делая записи стилусом на экране планшета. — Нарушение второго начала термодинамики. Энтропия не может... она должна рассеиваться... он работает как идеальный тепловой насос без источника питания.
Внезапно его внимание привлек тихий, ритмичный звук. Кап... Кап... Кап...
Прямо над Артефактом, на изувеченном потолке, лопнула изоляция трубы климат-контроля. Из образовавшейся трещины медленно, тяжело собирались и падали вниз крупные капли сконденсировавшейся воды. Бобров, ведомый научным инстинктом, прищурился, прослеживая траекторию их падения.