Евгений Вольф – Толща (страница 7)

Технический ярус встретил её непроглядным, сырым мраком и оглушающей, капающей со всех сторон тишиной. Раньше здесь всегда стоял ровный, успокаивающий низкочастотный гул главного ядерного реактора — горячего «сердца» станции «Мирный-12», которое бесперебойно гнало тепло и живительную энергию по всем венам и артериям огромного механизма. Теперь реактор был полностью заглушен автоматикой безопасности. Сработали аварийные кадмиевые стержни-поглотители, и цепная реакция остановилась, предотвращая тепловой взрыв при ударе. Станция питалась исключительно от резервных свинцово-кислотных аккумуляторных батарей, заряд которых таял с каждой секундой, уходя на поддержание хотя бы минимальной температуры и работы очистных фильтров.

Елена щелкнула тумблером и включила свой налобный фонарь. Узкий, резкий луч света разрезал плотную темноту, выхватив из мрака блестящие от обильного конденсата толстые трубы, массивные желтые вентили магистралей и лужи темной воды на рифленом титановом полу. К счастью, вода была пресной — при ударе разорвало трубы внутреннего технического охлаждения, а не внешний прочный корпус. Елена осторожно ступала по щиколотку в ледяной воде, направляясь к блоку химической регенерации воздуха. Это была святая святых их выживания. Поскольку основной мощный электролизер был обесточен, экипаж теперь зависел исключительно от пассивных, химических систем — тяжелых кассет с пероксидом натрия.

Она подошла к массивным стальным стеллажам, где хранился неприкосновенный аварийный запас. Её главной задачей было провести срочную, точную физическую инвентаризацию остатков. Доктор Токарев в кают-компании заявил, что воздуха хватит примерно на двенадцать дней. Елена, как стопроцентный технократ, никогда не верила словам, сказанным навскидку. Она должна была лично убедиться в целостности каждой кассеты. По штатному расписанию в хранилище должно было находиться ровно сорок герметичных ящиков с регенерационными пластинами.

Елена посветила мощным фонарем на верхние ярусы стеллажей. Желтые металлические ящики с красной маркировкой химической опасности стояли плотными, ровными рядами, надежно зафиксированные стальными тросами. Она начала методично пересчитывать их, проговаривая цифры вслух, чтобы гулкое эхо её собственного голоса разгоняло гнетущую тишину трюма. Двадцать, двадцать пять, тридцать.

Она перевела луч света на самый нижний ярус стеллажа, который находился всего в нескольких сантиметрах над уровнем натекшей на пол воды, и её сердце болезненно сжалось. Из десяти желтых контейнеров, закрепленных внизу, целыми выглядели только шесть. Четыре массивных ящика были чудовищно деформированы. Видимо, во время падения станции тяжелый инструментальный шкаф, сорвавшийся с противоположной переборки, ударил прямо по нижнему ряду регенерационного блока. Металл ящиков смяло, нарушив заводскую герметизацию швов.

Елена осторожно, стараясь не поскользнуться на масляном пятне, присела на корточки возле поврежденных кассет, удерживая фонарь левой рукой. В нос ударил резкий, до рези в глазах едкий запах химической гари. Внутри этих ящиков находился пероксид натрия — вещество, которое поглощает углекислый газ и выделяет живительный кислород. Но это вещество было крайне нестабильно при контакте с водой. Сквозь трещины в смятом металле ледяная вода из порванной системы охлаждения медленно, капля за каплей, просачивалась внутрь. Из щелей валил густой, белесый пар, смешанный с токсичной пеной. Происходила бурная экзотермическая реакция. Химикат шипел, плавя остатки пластиковых прокладок, и безвозвратно выгорал, превращаясь в бесполезный, ядовитый шлак.

— Черт... черт, черт, черт! — в отчаянии прошептала Елена, бессильно ударив здоровой рукой по уцелевшей стойке стеллажа.

Она быстро произвела в уме жестокий математический расчет. Четыре полностью уничтоженных ящика. Это шестнадцать регенерационных пластин. Одна пластина обеспечивает кислородом одного взрослого человека примерно на сутки при спокойном дыхании. Потеря четырех ящиков означала, что из их и без того крошечного бюджета выживания только что безвозвратно испарились драгоценные сутки. А с учетом колоссального стресса, паники и учащенного сердцебиения экипажа — они потеряли целых два дня. Двенадцать суток, о которых уверенно говорил Доктор, превращались в десять, а если быть абсолютными реалистами — в девять с половиной дней. Каждый вдох на станции теперь становился непозволительной роскошью.

Позади неё послышался легкий всплеск воды. Елена резко обернулась, вскидывая луч налобного фонаря. В нескольких метрах от неё, осторожно ступая по дренажному углублению в высоких резиновых сапогах, стоял Доктор Андрей Сергеевич Токарев. На его плече висела тяжелая медицинская сумка с красным крестом, а в руке он держал мощный ручной прожектор. Врач не выглядел угрожающе, скорее, он казался предельно сосредоточенным, собранным и очень уставшим.

— Елена Дмитриевна, я так и думал, что найду вас здесь, — ровно, без малейшей капли удивления произнес Токарев, останавливаясь и освещая её сгорбленную фигуру своим прожектором. — Я только что закончил перевязку Артемьева и решил спуститься на технический ярус, чтобы проверить вашу руку и сделать обезболивающий укол. При таких тяжелых вывихах болевой шок может наступить с опасной задержкой.

Он подошел ближе, и его цепкий взгляд скользнул за спину Елены, безошибочно останавливаясь на шипящих, источающих едкий дым желтых ящиках. Токарев слегка нахмурился, привычным жестом поправляя очки на переносице.

— Вижу, вы уже обнаружили проблему, — констатировал Доктор, подходя вплотную к изувеченному стеллажу. Он присел на корточки рядом с Еленой, абсолютно не обращая внимания на то, что подол его чистого халата испачкался о ржавчину. — Механическое повреждение гермокорпуса плюс прямой контакт с водой. Экзотермическая реакция. Пероксид натрия выгорает впустую.

— Четыре ящика, Андрей Сергеевич. Шестнадцать кассет полностью уничтожены, — голос Елены дрожал от сдерживаемого отчаяния, она посмотрела на строгий профиль спокойного врача. — Я только что всё пересчитала. Ваша первоначальная оценка в двенадцать дней больше недействительна. Эта проклятая вода украла у нас минимум двое суток. Девять, может быть, десять дней — это всё, что у нас осталось, прежде чем мы все начнем задыхаться от собственного выхлопа.

Токарев внимательно, с академическим интересом наблюдал за шипящей химической пеной, словно пытаясь визуально оценить скорость реакции. Затем он медленно поднялся, выпрямляя уставшую спину. В его выверенных движениях не было ни грамма паники, только суровая врачебная рассудительность человека, который привык ежедневно иметь дело с плохими новостями и тяжелыми диагнозами.

— Это крайне неприятный фактор, Елена Дмитриевна. Но это сухие законы химии и физики, и мы не в силах отменить уже случившееся, — абсолютно спокойно ответил он, открывая свою медицинскую сумку и доставая шприц-тюбик с прозрачной жидкостью. — Давайте вашу левую руку. Я сделаю инъекцию сильного ненаркотического анальгетика, это снимет мышечный спазм в плече и прояснит голову.

Елена послушно, на голом автомате закатала рукав плотного комбинезона на здоровой руке. Холодная игла почти безболезненно вошла в мышцу, и врач привычным, отточенным движением ввел спасительный препарат.

— Мы обязаны немедленно подняться и доложить об этом командиру Данилову, — жестко сказала Елена, растирая место укола. Химический запах из разбитых ящиков начинал вызывать у нее легкую тошноту и головокружение. — Весь экипаж должен знать правду. График дежурств и физическую активность придется сократить до абсолютного минимума, чтобы экономить кислород.

Токарев аккуратно закрыл сумку и посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд его светло-серых глаз за чистыми линзами очков был пронзительным, сканирующим, холодным, но в нем читалась железобетонная, успокаивающая уверенность стопроцентного профессионала.

— Разумеется, мы доложим Алексею Николаевичу. Я никогда не скрываю анамнез от пациента, а ситуация с кислородом — это сейчас наш общий, коллективный анамнез, — ровно ответил Доктор, и эти правильные, взвешенные слова странным образом немного успокоили мечущийся разум Елены. — Однако, Елена Дмитриевна, я настоятельно прошу вас позволить мне взять эту тяжелую новость на себя.

Елена непонимающе нахмурилась, глядя на него снизу вверх:

— Почему? Это моя техническая епархия, я головой отвечаю за системы жизнеобеспечения. Я должна дать командиру точные цифры потерь.

— Потому что в экстремальной ситуации важна не только сама информация, но и форма её подачи, — мягко, с интонацией опытного, прожженного психолога пояснил Токарев. — Данилов сейчас находится на грани нервного срыва. Я видел его психологическое состояние до того, как спустился сюда. Они с Кузнецовым обнаружили что-то... крайне тревожное и деструктивное для психики у дверей четвертого отсека. Если вы сейчас подниметесь к ним и прямо, в лоб заявите, что мы только что потеряли два дня жизни из-за разбитых ящиков, это может стать той самой соломинкой, которая сломает спину верблюду. Паника — наш главный, смертельный враг. Неконтролируемый страх заставляет легкие работать вдвое быстрее, сжигая драгоценный кислород быстрее любого огня. Вы понимаете меня?