Евгений Вольф – Толща (страница 6)

Родной, до щемящей боли в сердце знакомый женский голос — голос его любимой жены, которая осталась там, за тысячи непреодолимых километров отсюда, на залитой солнцем поверхности — нежно, с мольбой прошептал ему прямо в ушную раковину:

— Паш... Ну почему ты не открываешь нам дверь? Нам здесь так холодно...

ГЛАВА 3. ПАРАДОКС ДАВЛЕНИЯ

Крик взрослого, физически сильного мужчины, технического специалиста, отдавшего морю семнадцать лет своей жизни, звучит в замкнутом пространстве совершенно иначе, чем крик испуганного человека на поверхности. В этом крике нет призыва о помощи, нет инстинктивного, заложенного природой ожидания спасения. Дмитрий Петрович Кузнецов не звал на подмогу. Его вопль, разорвавший густую, пропитанную запахами озона и крови тишину коридора, был чистой, дистиллированной акустической проекцией ломающегося человеческого разума. Это был звук, который издает психика, когда она на полном ходу, без малейших тормозов врезается в нечто, категорически отрицающее фундаментальные законы физики и биологии. Капитан Алексей Николаевич Данилов, находившийся всего в десятке метров позади инженера, мгновенно замер, инстинктивно пригнувшись, словно ожидая летящей в голову стальной шрапнели. Его правая рука молниеносно, повинуясь годами вбитой мышечной памяти, вырвала из поясной кобуры тяжелый аварийный пистолет. Это кинетическое огнестрельное оружие было абсолютно, тотально бесполезно против океана, против давления и против многотонных титановых переборок, но его холодная, ребристая рукоять давала иллюзию контроля над ситуацией. Данилов рванулся вперед, тяжело припадая на ушибленную при падении ногу; его мощный тактический фонарь судорожно разрезал полумрак, выхватывая из плотной темноты клубы оседающей технической пыли и искрящие обрывки потолочной проводки.

Он нашел Димыча у самой гермодвери, ведущей в заблокированный четвертый научный отсек. Инженер сидел на корточках, плотно прижавшись спиной к холодной стене коридора, и мелко, безостановочно трясся, словно в тяжелом приступе лихорадки. Его тяжелый пожарный лом, который он взял с собой с пожарного щита для возможной деблокады заклинивших замков, бесполезно валялся на полу в натекшей луже конденсата. Димыч даже не посмотрел на подошедшего командира. Обеими испачканными в смазке руками он вцепился в свои редкие, поседевшие волосы, а его расширенные, полные хтонического, невыразимого ужаса глаза были неотрывно, гипнотически прикованы к массивному титановому полотну двери. Данилов тяжело шагнул к нему, направив луч фонаря в ту же сторону, морально готовясь увидеть пробоину, смертоносный фонтан ледяной воды под давлением в тысячу атмосфер, разрывающий металл, или, что еще хуже, следы начинающегося внутреннего пожара. Но ничего этого не было. Дверь стояла на своем месте. Огромная, круглая, с толстым смотровым иллюминатором из многослойного кварцевого стекла по центру и блестящим вензелем массивного запорного колеса. Она выглядела целой. Но только на первый, беглый взгляд человека, чей разум еще отказывался верить глазам.

— Димыч! Что здесь произошло? Докладывай по форме! — рявкнул Данилов, стараясь перекричать тяжелое, сбитое дыхание инженера и стук собственного сердца. Капитан схватил Кузнецова за здоровое плечо и с силой тряхнул, пытаясь вывести из ступора. — Ты ранен? Что ты там увидел?

Димыч медленно, словно шейные позвонки у него заржавели, повернул голову к Данилову. Его лицо было пепельно-серым, губы мелко тряслись, не в силах сформировать членораздельные звуки. Он медленно поднял дрожащую руку и вытянул указательный палец в сторону круглой гермодвери.

— Командир... посмотри... посмотри на металл... — выдавил из себя инженер с таким нечеловеческим трудом, словно каждое произнесенное слово стоило ему года жизни. — Посмотри на иллюминатор...

Данилов нахмурился, чувствуя, как по его спине, прямо под плотной тканью форменного комбинезона, ползет неприятный, липкий холодок. Он подошел вплотную к двери, освещая её ярким белым лучом своего фонаря. Внешний манометр, врезанный в стену рядом с дверным проемом, показывал абсолютный ноль. Это означало, что автоматика станции, как и было жестко запрограммировано в протоколах безопасности, штатно сработала при падении: воздух из четвертого отсека был экстренно откачан в резервные ресиверы, и сейчас за дверью находился технический вакуум.

Но дверь вела себя невозможно, отрицая базовые принципы механики. Тяжелое, двадцатисантиметровое полотно из легированного титанового сплава медленно, ритмично выгибалось внутрь коридора. Прямо на стоящего Данилова.

Это было микродвижение, почти незаметное невооруженному глазу, но капитан видел, как блики света от его фонаря на матовом металле искажаются. Металл пульсировал. Станция словно тяжело дышала. И этот невозможный ритм с пугающей, математической точностью совпадал с тем самым звуком, о котором всего несколько минут назад в акустическом посту рассказывал Артемьев. Глухой удар. Трехсекундная пауза. Снова удар. Титан выгибался так, будто нечто колоссальное, обладающее немыслимой физической мощью, давило на дверь изнутри мертвого отсека.

Но законы физики кричали об обратном: раз в отсеке вакуум, то давление воздуха из жилого модуля должно было вдавливать дверь внутрь отсека, отталкивая её от Данилова. А она выгибалась на него. Чтобы титан толщиной в ладонь начал пульсировать и выдавливаться внутрь коридора, невидимая сила по ту сторону должна была бесконечно превосходить законы сопротивления материалов.

— Это физически невозможно... — прошептал Данилов, медленно опуская пистолет стволом вниз. Огнестрельное оружие против нарушенных законов мироздания было просто бессмысленным куском железа.

— Смотри на стекло. Просто посмотри на стекло, Леша, — голос Димыча сорвался на высокий, жалкий всхлип. Он назвал сурового командира по имени впервые за долгие годы совместной службы.

Данилов послушно перевел луч фонаря на центральный кварцевый иллюминатор. Стекло, способное выдержать прямое попадание противокорабельной торпеды, было абсолютно черным. Не прозрачным, не мутным от морской воды или взвеси ила, а именно черным, словно за ним находилась не затопленная научная лаборатория, а спрессованная, абсолютная пустота глубокого космоса. Но самым страшным, выбивающим почву из-под ног было совершенно не это. Прямо на глазах изумленного, не верящего своим чувствам капитана по внутренней, обращенной в мертвый отсек стороне иллюминатора поползла белесая изморозь. Конденсат. Ледяные, замысловатые узоры медленно, изящно расходились от центра толстого стекла к его краям, формируясь точно так же, как они формируются на зимнем окне автобуса, когда на него дышит теплом живой человек. Кто-то или что-то дышало на стекло изнутри абсолютного вакуума.

А затем в самом центре этого замерзшего белого пятна появилась темная прореха. Кто-то медленно, с легким, зудящим скрипом, который передался через металл переборки прямо в кости Данилова, провел изнутри по стеклу. Будто пытаясь стереть изморозь, чтобы заглянуть в слабо освещенный коридор. Чтобы увидеть тех жалких существ, кто стоит снаружи. Данилов отшатнулся так резко, что с силой ударился спиной о противоположную стену коридора. Его дыхание намертво перехватило спазмом. В этом простом, обыденном жесте — стирании конденсата со стекла ладонью — было столько жуткой, осознанной человечности, что разум капитана, натренированный годами жесткой военной службы, на секунду дал критический сбой. В четвертом отсеке, в условиях абсолютного нуля и вакуума, находился кто-то разумный. И этот кто-то методично, ритмично и очень терпеливо ломился к ним.

— Поднимайся, Кузнецов, — хрипло, не узнавая собственного голоса, скомандовал Данилов, отворачиваясь от невыносимого зрелища и грубым рывком поднимая инженера за воротник комбинезона. — Поднимайся, черт бы тебя побрал! Мы уходим отсюда. Живо.

Он почти потащил трясущегося Димыча по коридору обратно, в сторону спасительного жилого модуля, стараясь изо всех сил не слушать, как за их спинами тяжелая титановая дверь снова издала глухой, вибрирующий металлический стон. Данилов кристально ясно понимал: если эта переборка не выдержит, они все умрут мгновенно. Но гораздо страшнее было то, что он не имел ни малейшего понятия, что именно вырвется из-за неё за секунду до того, как их раздавит вода. И в голове капитана всё настойчивее, пульсируя болью в висках, билась мысль о черном, идеально гладком камне, который они собственными руками подняли со дна впадины и принесли на борт своей станции. Объект номер четыре.

Пока в верхнем, жилом секторе Данилов и Димыч сталкивались с невозможным, на нижнем, техническом ярусе станции разворачивалась своя, лишенная всякой мистики, но от этого не менее фатальная драма. Елена Дмитриевна Громова, главный специалист по системам жизнеобеспечения, медленно спускалась по узкой, почти вертикальной технической лестнице в реакторный трюм. Каждый шаг вниз давался ей с мучительной, простреливающей болью. Её правая рука, вывихнутая при чудовищном гидравлическом ударе станции о грунт, была наспех, но очень профессионально вправлена Доктором Токаревым, а затем плотно примотана к туловищу широким эластичным бинтом. Елена была женщиной невероятно крепкой, не склонной к лишним сантиментам и тем более к панике. За её плечами было двадцать лет безупречной работы на самых сложных и опасных подводных объектах, и она привыкла доверять только сухим цифрам, показаниям манометров и жесткой логике алгоритмов.