Евгений Вольф – Толща (страница 5)
Павел медленно, превозмогая слабость в руках, надел свои огромные рабочие наушники. Кожаные амбушюры были отвратительно холодными и резко пахли чужим, липким страхом. Сначала не было абсолютно ничего. Только плотная, ватная, мертвая тишина. Первые несколько долгих секунд Паша слышал лишь свой собственный, загнанный пульс — пугающе громкий, гулкий стук густой крови в висках. Затем он привычным движением положил дрожащие пальцы на прохладные металлические верньеры и начал скрупулезно прочесывать эфир.
Спустя мучительную минуту сквозь фильтры в наушники пробился тяжелый белый шум бездны. Океан на такой глубине никогда не молчит. Паша отчетливо слышал бесконечный шуршащий звук — это миллиарды тонн мельчайшего ила медленно, неумолимо оседали на титановый корпус их станции, погребая её заживо в братской могиле. Он слышал очень далекие, инфразвуковые стоны земной коры и пугающий треск гигантских тектонических плит. Но всё это был лишь естественный «мертвый эфир». Природа. Никаких искусственных, рукотворных, ритмичных звуков механизмов. Никаких повторяющихся сигналов, которые должен был по протоколу посылать «Академик Страхов». Океан безжалостно поглощал абсолютно всё. Паша переключил тумблер на самый нижний диапазон, пытаясь уловить хотя бы слабую кавитационную вибрацию мощных корабельных винтов. Ничего. Бездна над ними была абсолютно, тотально пуста. Лишь редкие, протяжные щелчки глубоководных кашалотов издалека напоминали о существовании биологической жизни. Но для запертых людей эта жизнь была недосягаема.
— Ну что там? Не молчи, Паша, скажи хоть что-нибудь! — голос стоявшего сзади Данилова предательски дрогнул. Капитан затаил дыхание, боясь пошевелиться. Димыч тоже замер каменным изваянием, до белизны вцепившись пальцами в край металлического стола.
Паша не отвечал, по его лицу тек пот. Стиснув зубы до скрежета, он безжалостно выкрутил регуляторы звукового усиления до самого критического предела. В наушниках мгновенно зашипело с такой невыносимой силой, что звук стал физически болезненным, прорезая мозг. Он отчаянно, судорожно фильтровал фоновые шумы, ища хотя бы малейшую техническую аномалию. И вдруг...
Паша оцепенел. Его занесенная над панелью рука мгновенно заледенела. Сердце в груди болезненно пропустило удар. Это был отчетливый звук металла о металл. Совершенно четкий. Явно искусственный. Но он пришел не сверху, не из многокилометровой толщи воды. Звук совершенно не затухал в жидкой среде. Напротив, он мощно резонировал в самой жесткой силовой структуре их застрявшей станции. Он определенно шел изнутри их собственного корпуса.
— Командир... — едва слышно прошептал Паша, дрожащими руками стягивая наушники на шею. Его лицо стало мертвенно-бледным, как у недельного покойника. — Там... там кто-то есть. Прямо в четвертом отсеке. Глухо. Очень ритмично. Кто-то постоянно стучит.
— О чем ты вообще говоришь, Артемьев? Четвертый научный отсек затоплен и наглухо заблокирован двойными титановыми переборками! — Данилов резко, гневно нахмурился, а его правая рука непроизвольно легла на кобуру пистолета. — Мы отсекли его с пульта сразу после падения. Там физически не может находиться никого живого. Воздух оттуда полностью откачан автоматикой!
— Я предельно ясно слышу стук, Алексей Николаевич. Я не сумасшедший и не в бреду, — Паша с силой прижал тяжелые наушники обратно к ушам. — Ритмичный. Четкий. Как будто кто-то очень методично и сильно бьет тяжелым молотком по внутренней стороне закрытой переборки. Ровно один удар в три секунды. И знаете, что самое страшное... это не похоже просто на сухой звук металла... в этом жутком резонансе есть что-то еще. Как будто что-то немыслимо огромное, живое и мягкое раз за разом бьется о нашу сталь. Оно явно приближается к нашему внутреннему шлюзу.
Димыч и Данилов потрясенно обменялись полными ужаса взглядами. В изолированном, затопленном четвертом отсеке по определению не должно было быть ни единой живой души. Там располагалась только пустая лаборатория и приемный шлюз, через который они буквально перед аварией подняли Объект №4.
— Это самая обычная термодинамическая деформация критически поврежденного титанового корпуса, Павел, — очень мягко, успокаивающе произнес Доктор Токарев.
Он, оказывается, всё это время абсолютно бесшумно стоял в густой тени дверного проема, наблюдая за ними.
— Титан и сложные композиты остывают на такой глубине крайне неравномерно. Ледяной ил и острые скалы давят на образовавшиеся микротрещины, металл закономерно «стреляет». Это обычная, доказуемая физика, помноженная на твое тяжелое шоковое состояние и побочное действие введенных лекарств. Твой отравленный страхом мозг просто отчаянно пытается найти знакомые паттерны в хаосе. Успокойся и не поддавайся панике.
— Нет, Доктор. Вы абсолютно не понимаете. Вы просто не слышите то, что сейчас слышу я, — Паша яростно, до хруста в шее затряс головой. — Мертвая физика звучит совершенно иначе. А это... это похоже на разумный, направленный сигнал. Как будто кто-то или что-то стоит прямо там, за железной дверью, и очень, очень хочет, чтобы мы её сейчас открыли. Послушайте сами! Убедитесь!
Он резко сорвал с головы наушники и протянул их командиру, но Данилов не взял их. Капитан сурово, не моргая смотрел на красный индикатор давления четвертого отсека на боковой панели. Стрелка манометра мертво, неподвижно лежала на нуле, неопровержимо подтверждая, что никакой биологической жизни там быть не может. Ни слова не говоря, Данилов круто развернулся на каблуках и решительно вышел из акустического поста. Димыч, тяжело сглотнув, молча последовал за ним, на ходу вытаскивая со стенда тяжелый пожарный лом. Они целенаправленно направились к заблокированному сектору. Токарев задержался в дверях на несколько секунд. Он пристально смотрел на беспомощного Павла, и в его холодных глазах за стеклами очков не было ни тени человеческой тревоги за экипаж. Только холодный, расчетливый исследовательский интерес естествоиспытателя.
— Не стоит слушать эту тишину слишком долго и внимательно, Павел Игоревич, — негромко, почти ласково произнес Доктор. — У тишины на такой глубине есть скверное, разрушительное свойство начинать отвечать тем, кто пытается в неё глубоко вникнуть. И я очень боюсь, вам может совершенно не понравиться то, что она вам скажет в итоге.
Доктор плавно развернулся и бесшумно исчез во мраке коридора. Паша остался абсолютно один. Подчиняясь какому-то необъяснимому, гипнотическому любопытству, граничащему с безумием, он снова медленно надел наушники на голову. Гул океана в динамиках неумолимо нарастал. Он становился всё более тяжелым, плотным, физически давящим на мозг. И сквозь этот первобытный гул Паша снова, совершенно отчетливо услышал его.
Но на этот раз пугающий звук изменился до неузнаваемости. Теперь это был далеко не просто механический стук. Это был неразборчивый шепот. Тысячи, десятки тысяч чужих голосов, сливающихся в один сплошной, монотонный, сводящий с ума поток. Этот поток невидимо просачивался сквозь непробиваемую титановую броню станции и тек прямо в его беззащитный мозг. Паша в панике хотел сорвать наушники, но его мышцы полностью отказали. Руки стали неподъемными, свинцовыми. Парализованный хтоническим страхом, он обреченно смотрел на монитор акустического спектра и ясно видел ярко, агрессивно пульсирующую багровую полосу. Она двигалась синхронно, точно в такт его собственному, загнанному сердцебиению.
И точно в такт невидимой пульсации того самого загадочного черного камня в соседнем отсеке.
Паша с ужасом почувствовал, как по его небритым щекам обильно катятся ледяные слезы. Он с кристальной ясностью осознал самую страшную, невыносимую истину: мертвая тишина бездны больше не находилась снаружи. Она была уже здесь, внутри. Она неумолимо заполняла его легкие вместо воздуха. И она была очень, невообразимо голодна.
Внезапно из кромешной глубины смежного коридора донесся истошный крик. Это был голос Димыча. Но это не был призыв о помощи или предупреждение. Это был животный, вибрирующий вопль чистого, первобытного, неконтролируемого ужаса. Звук, который может издать только взрослый человек, чей рассудок в одну короткую секунду безвозвратно сломался от увиденного.
Паша оцепенел, до крови впиваясь пальцами в жесткие подлокотники кресла. Стук и многоголосый шепот в его наушниках мгновенно, как по щелчку выключателя, прекратились. Вместо них в эфире наступила такая абсолютная, звенящая вакуумная пустота, что Павлу на долю секунды почудилось совершенно невероятное: он отчетливо, до мельчайших брызг услышал, как там, высоко на поверхности, разбивается о железный борт поискового судна единственная крохотная волна. Но это была лишь жестокая иллюзия его угасающего разума. Здесь, глубоко внизу, никаких волн больше не было и быть не могло. Здесь безраздельно правила только Толща. И она, наконец, подала на свой ледяной стол главное блюдо.
Артемьев сделал отчаянное, нечеловеческое усилие, попытавшись развернуть тяжелое кресло к выходу, но переднее колесо намертво, наглухо застряло в выбоине на искореженном полу. Он в панике дернулся всем телом, и ровно в этот самый момент тусклый свет в акустическом посту жалобно мигнул и полностью, безвозвратно погас. Пост мгновенно погрузился в первозданную тьму. Тьма была не просто банальным отсутствием света; она была невероятно густой, смоляной, физически осязаемой. Паша в ужасе перестал дышать. И в этой кромешной, давящей на глаза тьме, совсем рядом, буквально в сантиметре от своего левого уха, он вдруг ощутил легкое, ледяное дуновение воздуха. Кто-то неслышно стоял прямо за его спиной.