Евгений Вольф – Толща (страница 4)
Внезапно в искореженном дверном проеме возникла темная, массивная фигура капитана Алексея Николаевича Данилова. В тусклом, кровавом свете аварийных ламп командир выглядел страшно постаревшим, словно за час прожил десять тяжелых лет. На его высоком лбу зияла грубо и наспех перевязанная, всё еще кровоточащая рваная рана. Густая кровь запеклась на его небритых щеках черной, пугающей коркой. За его правым, опущенным плечом стоял бортинженер Дмитрий Петрович Кузнецов — Димыч. Инженер постоянно, с болезненной гримасой потирал свои сломанные ребра, его дыхание было пугающе коротким, свистящим, полным скрываемой боли. В здоровой руке Димыч судорожно, до дрожи в пальцах сжимал портативный диагностический терминал, разбитый экран которого мелко мерцал холодными синими бликами.
— Как он? Жить будет? — коротко, по-военному рублено спросил Данилов. Голос капитана неузнаваемо охрип и стал сухим, надтреснутым.
— Пациент стабилен, Алексей Николаевич. Насколько слово «стабильность» вообще применимо в нашей текущей катастрофической ситуации, — ровно ответил Токарев, даже не соизволив обернуться к вошедшим. — Но самостоятельно ходить он не будет. Ни завтра, ни через месяц интенсивной терапии. Сейчас моя главная и единственная задача — избежать стремительного некроза размозженных тканей и последующей жировой эмболии, которая может гарантированно убить его гораздо быстрее, чем банальная нехватка кислорода в отсеках.
Токарев на секунду замолчал, аккуратно укладывая инструменты в металлический лоток, и добавил с леденящей кровь, абсолютной невозмутимостью:
— Если мы вообще когда-нибудь снова будем иметь возможность ходить по какой-либо твердой поверхности, разумеется.
Данилов помрачнел еще больше, его тяжелые челюсти нервно сжались. Он медленно, прихрамывая, подошел к кровати Паши и тяжело положил свою широкую, мозолистую ладонь ему на вздрагивающее плечо. От капитана резко, почти одуряюще пахло крепким табаком, застарелым потом и едким машинным маслом — знакомыми, успокаивающими запахами нормального человеческого мира, который теперь остался бесконечно, недосягаемо далеко наверху.
— Паша. Слушай меня предельно внимательно, сынок, — Данилов наклонился совсем близко, заглядывая измученному акустику прямо в расширенные от наркотика глаза. — Ты наш единственный, слышишь, последний шанс связаться с «верхом». Вся внешняя радиосвязь окончательно мертва. Оптоволоконный кабель вырван с мясом. Аварийные спасательные буи намертво заклинило в деформированных шахтах, они не отстрелились. Мы абсолютно слепы и немы для всего мира. Но у нас остались донные гидрофоны. Димыч только что говорит, что внешняя акустическая система «Мирного» чудом, но частично уцелела при ударе. Это всё, что у нас осталось из арсенала. Если судно обеспечения «Академик Страхов» всё еще болтается там, на поверхности... они обязательно будут искать нас. Они будут непрерывно посылать мощные гидроакустические пинги в надежде получить хоть какой-то отраженный отклик. Ты лучший, самый чуткий слухач во всем нашем институте, Паша. Ты сможешь их услышать? Сможешь отфильтровать и отличить их искусственный сигнал от естественного шума океана?
Паша медленно, с усилием закрыл отяжелевшие глаза. В его ушах всё еще монотонно стоял высокий, сводящий с ума пульсирующий звон. Но отчаянные слова капитана все-таки проникли сквозь густую наркотическую пелену. Работа. Его сложная аппаратура. Это было его единственным прочным якорем за реальность. Работа делала его нужным команде. Работа давала ему законное право дышать этим стремительно тающим воздухом.
— Я... я обязательно попробую, командир, — прошептал Паша, собирая волю в кулак. — Если моя главная рабочая консоль вообще подает хоть какие-то признаки жизни. При таком колоссальном ударе о скалы все внешние датчики на корпусе должно было просто срезать под ноль.
— Димыч её лично проверил, — Данилов резко обернулся и бросил требовательный взгляд на инженера. — Питание на твой пост успешно подано по резервной аварийной шине в обход сгоревших реле. Мы жестко обесточили всё, что только можно было отключить. Ребята, поймите, нам критически, жизненно важно знать, что нас всё еще ищут. Если мы не услышим спасательных сигналов со «Страхова» в ближайшие двенадцать часов, это будет означать только одно: нас официально посчитали погибшими и свернули активную фазу операции. Ты до конца понимаешь свою ответственность, Павел?
Доктор Токарев медленно, с достоинством выпрямился, педантично поправляя свои круглые очки на переносице. В его внимательном взгляде промелькнуло холодное, профессиональное неодобрение.
— Алексей Николаевич, я категорически вынужден вмешаться в этот процесс. Мой пациент сейчас находится в тяжелейшем, пограничном шоковом состоянии. Его сердечно-сосудистая система и так работает на абсолютном пределе человеческих возможностей. Любая дополнительная психическая или физическая нагрузка именно сейчас может мгновенно спровоцировать фатальный инфаркт. Ему жизненно необходим полный, строгий медикаментозный покой.
— Доктор, раскройте глаза, у нас нет времени на роскошь покоя, — Данилов угрожающе выпрямился во весь свой немалый рост и посмотрел Токареву прямо в немигающие глаза. — Вы сами час назад сухо озвучили нам жестокую математику нашего выживания. У нас физически есть химические поглотители углекислого газа максимум на жалкие десять-двенадцать дней. И это только при условии, что мы будем тихо лежать трупами и не потреблять кислород. Если Паша не услышит эти пинги сейчас, пока у наших мертвых аккумуляторов еще есть остаточный заряд, то через десять дней его покой гарантированно станет вечным. Для всех нас, без исключения. Мы заперты в могиле, Андрей Сергеевич. Помогите Димычу аккуратно пересадить его в кресло. Это мой прямой приказ как командира.
Токарев молча, не моргая, смотрел на разъяренного Данилова долгих пять напряженных секунд. Его бледное лицо оставалось абсолютно непроницаемым манекеном. Затем он едва заметно, смиренно кивнул. Жесткая, бескомпромиссная военная логика выживания лоб в лоб столкнулась с холодной медицинской этикой, и человеческое сострадание явно проигрывало грубому, прагматичному расчету.
Вдвоем, стараясь не делать резких движений, Данилов и Кузнецов подняли обмякшее тело Павла и бережно пересадили его в старое инвалидное кресло. Пол станции лежал идеально ровно, без малейшего крена, но был густо покрыт тончайшим, невероятно скользким слоем ледяного конденсата и технического машинного масла, вытекшего из разорванных внутренних контуров. Из-за этого неповоротливые резиновые колеса кресла постоянно, предательски проскальзывали и стопорились на неровностях. Каждое, даже самое осторожное движение, каждый крохотный стык титановых плит под колесами немедленно отзывался в раздробленных костях Павла взрывными, ослепляющими ударами кузнечного молота. Он до крови закусил губу, чувствуя, как липкий холодный пот обильно заливает глаза, мешая смотреть.
Путь от лазарета до акустического поста показался Артемьеву бесконечным, мучительным спуском в ад. Коридоры родного «Мирного-12» изменились до неузнаваемости. Раньше, в прошлой жизни, они были щедро залиты ярким белым светом, наполнены уютным шумом работающих приборов и беззаботным смехом коллег. Теперь же станция изнутри напоминала гниющие внутренности мертвого, выброшенного на берег левиафана. Массивные титановые стены густо покрылись колючим инеем. Из выгнутых вентиляционных шахт ощутимо тянуло могильной сыростью и тяжелым, удушливым запахом глубоководной гнили — токсичный донный ил всё-таки просочился сквозь поврежденные фильтры. Освещение было тусклым, кроваво-рыжим, превращая измученные, осунувшиеся лица его товарищей в жуткие, гротескные театральные маски из фильма ужасов.
Они медленно миновали разгромленную кают-компанию. Паша с замиранием сердца скосил глаза в открытую настежь толстую гермодверь и невольно содрогнулся всем телом. Помещение было полностью уничтожено ударом. А в самом центре этого хаоса, в прямом луче одинокого, брошенного кем-то фонаря, неподвижно лежал он. Тот самый загадочный Артефакт. Объект номер четыре. Идеально гладкий, геометрически безупречный черный многогранник. Он лежал абсолютно неподвижно, но воспаленному сознанию Паши на долю секунды показалось, что он отчетливо видит слабую, ритмичную багровую пульсацию глубоко внутри камня. Этот абсолютно черный предмет казался пугающим инородным телом, отравленной занозой, вонзившейся в самую ткань окружающей их реальности.
Когда тяжело дышащий Димыч наконец вкатил кресло в узкий акустический пост, Паша почувствовал очередной прилив жгучей тошноты. Это место долгие годы всегда было его безраздельным царством. Теперь же здесь царил первозданный хаос. Главные широкие мониторы были разнесены вдребезги; повсюду на металлическом полу блестели россыпи осколков каленого стекла. Однако центральная, бронированная панель управления поистине чудом уцелела при падении. Она продолжала слабо, обнадеживающе светиться десятками тусклых янтарных и зеленых индикаторов.
— Я напрямую вывел сюда резервный информационный канал с донного массива, — глухо прохрипел Димыч, вплотную подкатывая кресло Паши к пульту. Инженер очень тяжело, со свистом дышал. — Слушай меня внимательно. Большую часть всех внешних чувствительных датчиков на верхнем корпусе оторвало под корень. Но наш нижний, бронированный донный массив уцелел. Толстый слой ила его только слегка присыпал, но не раздавил. Попробуй, парень. Сконцентрируйся. Если там, наверху, сейчас хоть что-то движется в воде... ты просто обязан это услышать. Вся наша надежда сейчас только на твои уши.