Евгений Вольф – Толща (страница 3)
ГЛАВА 2. МЕРТВЫЙ ЭФИР
Боль перестала быть просто физиологическим сигналом организма о повреждении тканей. На глубине девяти с половиной тысяч метров, в сдавленной титановой капсуле, лишённой солнечного света, боль эволюционировала. Она обрела собственный извращенный разум, свой безжалостный пульс и свою пугающую, многоуровневую архитектуру. Для Павла Игоревича Артемьева, старшего акустика глубоководной исследовательской станции «Мирный-12», она стала новой, единственной и абсолютно непререкаемой реальностью, вытеснившей все остальные чувства. Она не приходила волнообразными приступами, как это сухо описывают в академических медицинских справочниках. Она стояла внутри него монолитным, раскалённым добела стальным столбом, прошивая хрупкое человеческое тело от раздробленных костей таза до самого затылка, заставляя виски мучительно пульсировать в такт аварийным красным маякам, которые теперь оставались единственным источником света в обесточенном жилом модуле.
Когда Дмитрий Петрович и Доктор Токарев, надрываясь и скользя по залитому техническими жидкостями полу, вытаскивали его из-под рухнувшего массивного стеллажа с серверным оборудованием, Паша не кричал. Его голосовые связки были намертво парализованы первобытным, животным ужасом, сковавшим легкие. Он только жалко хрипел, выплевывая на холодный, покрытый инеем рифлёный пол капли розовой, насыщенной кислородом пены — прямое следствие тяжелой баротравмы, вызванной резким, взрывным скачком давления в отсеке при ударе многотонной станции о твердый донный грунт. В те бесконечные, растянувшиеся в вечность минуты, пока его тащили по усыпанному битым пластиком, стеклом и вырванными с корнем проводами коридору в медицинский блок, Паша раз за разом проваливался в спасительную, вязкую черноту беспамятства. И в этой густой, как нефть, темноте его профессионально натренированный мозг продолжал маниакально воспроизводить тот самый звук, навсегда разделивший его жизнь на короткое «до» и бесконечное «после». Это был далеко не просто металлический скрежет. Это был пронзительный, вибрирующий на грани ультразвука визг лопающегося десятикилометрового стального троса. Свист, стремительно переходящий в тяжелый инфразвуковой гул, который вибрировал не в барабанных перепонках, а резонировал прямо в костном мозге. Это был предсмертный, полный отчаяния крик огромного стального зверя, разрыв пуповины, связывавшей их команду с теплым, залитым солнцем миром живых. А затем последовал сокрушительный удар, выбивший из легких остатки воздуха, и наступила тишина. Вакуумная, тяжелая, как гранитная могильная плита, абсолютная тишина океанской бездны, которая равнодушно проглотила их станцию, даже не поперхнувшись.
Когда Павел, преодолевая тошноту, снова открыл глаза, первое, что он увидел, был абсолютно белый, стерильный потолок медицинского отсека. Но он больше не был безупречным и вселяющим надежду. В мерцающем, неверном, постоянно дрожащем свете единственного чудом работающего дежурного плафона Паша с ужасом разглядел на некогда идеальной эмали тонкую, извилистую сеть микротрещин. Они хищно расползались от выгнутой наружу вентиляционной решётки, напоминая чёрную, растущую на глазах ядовитую паутину. Эти трещины были самым наглядным, неоспоримым доказательством того, что «Мирный-12», безоговорочная гордость отечественной инженерной мысли, сейчас находился далеко за пределами своего расчетного конструктивного запаса прочности. Титановая станция, созданная с многократным запасом надежности, способная в теории выдерживать чудовищное давление в тысячу атмосфер, превратилась в хрупкую, надломленную яичную скорлупу, готовую в любую долю секунды хрустнуть и смяться под невообразимым, астрономическим весом миллиардов тонн ледяной солёной воды.
Паша попытался пошевелиться. Это был глубоко инстинктивный, подсознательный порыв — сбросить с себя давящее мертвое оцепенение, убедиться, что он все еще контролирует собственное тело. Но нижняя половина туловища мгновенно ответила такой ослепляющей, выжигающей нейроны вспышкой агонии, что он невольно, до хруста в позвонках, выгнулся дугой над койкой. Крик, так долго застрявший в пересохшем горле, наконец вырвался наружу — хриплый, жалкий, сорванный, больше похожий на предсмертный скулёж забитой собаки. Он впился зубами в собственную нижнюю губу с такой животной силой, что во рту мгновенно разлился тёплый, солоновато-железный вкус свежей крови. Воздух в медицинском блоке был неестественно, мертвенно, пронизывающе холодным. Основные системы климат-контроля и жизнеобеспечения отключились вместе с главным реакторным питанием, и теперь температура внутри изолированных отсеков стремительно падала, готовясь сравняться с забортным абсолютным холодом. Воздух имел плотный, почти осязаемый вкус жжёной полимерной изоляции, разлитого гидравлического масла, озона от замкнувших электроцепей и отчетливый, тошнотворный металлический привкус чужой пролитой крови.
— Лежите смирно, Павел Игоревич. Я настоятельно не рекомендую вам делать глупости и тратить силы, — голос Доктора Андрея Сергеевича Токарева прозвучал откуда-то из густой, непроницаемой тени в самом дальнем углу отсека.
Голос был удивительно мягким, ровным, с привычной, годами выработанной успокаивающей врачебной интонацией. Но сейчас за этой бархатной ширмой скрывалась холодная, стальная непреклонность человека, который полностью контролирует ситуацию. Токарев стоял у металлического хирургического стола, методично и с пугающей врачебной педантичностью обрабатывая свои длинные, бледные пальцы сильным антисептиком из резервных запасов. Резкий, бьющий по обонятельным рецепторам запах медицинского спирта на мгновение перебил все остальные тревожные ароматы разрушения. В неверном, пульсирующем свете аварийных красных ламп фигура врача казалась единственным непоколебимым островком строгого порядка в наступившем первобытном хаосе.
На левом рукаве его безупречно чистого, выглаженного медицинского комбинезона тускло поблескивала вышитая серебряной нитью официальная эмблема экспедиции — скрещенные крылья и стальные оси на фоне стилизованной океанской волны. Раньше этот символ на плече каждого члена экипажа внушал Паше спокойную, непоколебимую уверенность в торжестве и мощи человеческого разума над слепой стихией. Теперь же, в свете развернувшейся катастрофы, сталь этих осей казалась ему безнадежно погнутой, а гордые крылья — жестоко подрезанными под самый корень беспощадным, равнодушным давлением древнего океана.
— Доктор... — Паша с колоссальным трудом разлепил пересохшие, потрескавшиеся губы. Он попытался сглотнуть, но вязкая, горькая слюна ощущалась в воспаленном горле как крупнозернистая наждачная бумага. — Я слышал... я слышал, как он пел. Трос. Перед тем как всё окончательно оборвалось. Словно само небо над нами треснуло пополам и обрушилось вниз.
— Металлическая усталость имеет свой специфический, строго выверенный законами физики акустический почерк, — Токарев медленно, неслышным шагом подошел к металлической кровати. Его бледное лицо было абсолютно спокойным, почти безмятежным, лишенным малейших признаков паники. — Вы акустик, Павел. Ваше прямое профессиональное дело — слышать то, что не видят, не понимают и не замечают другие. Это ваша профессиональная деформация, ваш уникальный навык. Но именно сейчас вам нужно полностью отключить этот канал восприятия. Сосредоточьтесь исключительно на своем дыхании. Вдох — выдох. Максимально экономьте себя, каждый миллиграмм потребляемого кислорода сейчас на строжайшем счету.
Токарев низко склонился над ним, внимательно проверяя надежность креплений пластиковой капельницы. Его ровный голос монотонно гудел, убаюкивая измученное сознание парня.
— Мы ввели вам в вену очень мощный синтетический анальгетик, чтобы надежно купировать разрушительный болевой шок. Но не обольщайтесь иллюзиями, Павел. Это лишь временная, химическая завеса для вашего мозга. У вас сложнейший, множественный осколочный перелом обеих большеберцовых костей и обширный, крайне опасный краш-синдром нижних конечностей. В любых нормальных условиях на поверхности я бы немедленно погрузил вас в глубокую искусственную кому и начал операцию. Но в условиях нашего тотального энергодефицита и полного отсутствия стерильной операционной среды, я физически не могу этого сделать, не убив вас. Вы должны оставаться в сознании. Вы должны терпеть.
Доктор начал первичный пальпаторный осмотр. Его пальцы, остававшиеся холодными даже сквозь тонкий защитный латекс перчаток, уверенно двигались по изувеченным, опухшим ногам Павла с такой механической, отстраненной точностью, будто он хладнокровно препарировал мертвую лягушку на лабораторном столе. Паша до побеления суставов вцепился руками в холодные металлические поручни койки. Он неотрывно смотрел в потрескавшийся белый потолок, гипнотически вглядываясь в хаотичный танец пылинок в узком луче тактического фонаря, и изо всех оставшихся сил старался отделить свой рассудок от того кромешного ада, что происходил сейчас ниже его пояса. Фантомный, невыносимый, пульсирующий жар плотно окутывал его изломанное тело, словно обе ноги по самые колени опустили в чан с раскаленными древесными углями. В медицинском блоке постепенно становилось всё тише и тише. И эта нарастающая тишина была глубоко неправильной, противоестественной, больной. Больше не гудели спасительные насосы. Был слышен только очень далекий, низкий, утробный стон самого титанового корпуса, который медленно, микрон за микроном, деформировался и проседал под колоссальным, не поддающимся осмыслению давлением.