Евгений Вольф – Толща (страница 2)

— Всем держаться! — успел крикнуть Данилов, но его голос мгновенно утонул в нарастающем грохоте.

Станцию накрыл гидравлический удар. Миллиарды тонн воды превратились в гигантскую кувалду. Димыча выбросило из кресла, как тряпичную куклу. Он летел через пост управления, видя в замедленной съемке, как Марина врезается в переборку, как разлетаются в пыль кружки с чаем. Затем последовал основной удар о грунт. Станция «Мирный-12» не перевернулась, она осела идеально ровно, но с такой силой, что титановые опоры впечатались в ил по самую обшивку. Корпус издал протяжный, мучительный стон деформируемого металла. Димыч почувствовал, как его тело ломает пластик и металл. Вспышка боли в ребрах заставила его провалиться в темноту.

Когда он открыл глаза, мир стал рыжим. Белый свет исчез, его заменило мертвенное свечение аварийных ламп. В нос ударил запах горелой изоляции, озона и крови. Наступила абсолютная тишина. Перестали гудеть насосы. Слышно было только, как где-то глубоко под полом с шипением стравливается воздух. Кап. Кап. Кап. Звук падающих капель казался оглушительным. Димыч лежал на полу, прижавшись щекой к холодному металлу. Перед глазами плыли красные пятна. Попытка вдохнуть отозвалась такой болью, что он едва не потерял сознание снова.

— Кто... кто живой? — хриплый голос Данилова донесся справа. Командир кашлял, и это был нехороший, влажный кашель.

— Я... кажется, да, — отозвалась Марина Викторовна. Она сидела в углу, её лицо было залито кровью из глубокого рассечения на лбу, но взгляд был пугающе ясным.

— Ноги... я не чувствую ног! — это был Паша. Парень лежал, придавленный рухнувшим стеллажом с оборудованием, его лицо было белее мела.

Димыч с трудом перевернулся на спину. Станция лежала идеально ровно. Никакого крена. Они были впечатаны в дно Марианской впадины. И тут он увидел его. Доктор Андрей Сергеевич Токарев сидел в своем кресле. Он был единственным, кто успел пристегнуться ремнями до катастрофы. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и в этом рыжем свете его лицо казалось маской из слоновой кости. Пока все стонали или кричали, Доктор молчал. Его лицо выражало странную, почти пугающую сосредоточенность. В нем не было страха — только предельная готовность к действию.

— Андрей Сергеевич... — простонал Димыч. — Доктор... помогите Паше... он придавлен...

Токарев медленно, очень плавно повернул голову. Его глаза были спокойными, как застывшая вода. Он не суетился. Он был первым, кто взял себя в руки, и это спокойствие было почти оскорбительным на фоне их боли.

— Тише, Дмитрий Петрович, — голос Доктора был ровным и негромким. — Не тратьте кислород на крики. Нам предстоит очень тяжелая работа. Паника — это роскошь, которую мы больше не можем себе позволить.

Он отстегнул ремни. Движения Токарева были безупречными, словно он тренировался действовать в таких условиях всю жизнь. Пока станция стонала под чудовищным давлением океана, Доктор встал и подошел к своей сумке. Достал фонарик, щелкнул выключателем. Узкий луч света разрезал полумрак, выхватив бледное лицо Данилова.

— Мы на дне, Алексей Николаевич, — произнес он, обращаясь к командиру. — Трос не просто оборван, он вырван с мясом. Связи нет. Питание на аварийном контуре. Мы в полной изоляции.

— Мы всплывем... — прохрипел Данилов, его голос дрожал. — Аварийный сброс балласта... Димыч, дотянись до рычага... Механика должна сработать... мы не можем здесь гнить...

Димыч, превозмогая вспышки боли в ребрах, пополз к консоли. Вот он, ярко-оранжевый рычаг аварийного сброса. Это был их последний шанс. Сбросить тонны свинца и, как пробка, вылететь на поверхность. Подальше от этой давящей темноты.

— Не трогай его, Дмитрий Петрович, — голос Доктора остановил его за мгновение до касания.

Димыч замер. Токарев стоял рядом, освещая его лицо фонарем.

— Почему? Мы должны рискнуть! Это единственный путь!

— Потому что вы все умрете еще до того, как станция пройдет первую тысячу метров подъема, — спокойно и веско ответил Токарев.

Димыч застыл с протянутой рукой, не понимая.

— О чем вы... О чем вы говорите, Андрей Сергеевич?

— Слушайте меня очень внимательно, — Доктор перевел луч света на Данилова, затем на Марину, заставляя их слушать. — Мы находимся на глубине десяти километров. Наше тело сейчас — это сложная биологическая система под экстремальным внешним прессом. Станция держит давление, но химический состав нашей крови уже изменился. Если мы сейчас дернем рычаг и начнем бесконтрольный, стремительный подъем, произойдет то, что в медицине называется взрывной декомпрессией. Азот в вашей крови, сжатый сейчас, закипит мгновенно. Ваше сердце, легкие, сосуды мозга — всё превратится в кровавую пену. Вы не доживете до поверхности. Вы просто взорветесь изнутри, как перекачанные шины. Я как врач не могу позволить вам совершить этот акт коллективного самоубийства.

— Но у нас есть барокамеры! — выкрикнул Бобров, пытаясь спорить.

— Которые запитаны от основной сети, которая сейчас мертва, — отрезал Доктор. — Кроме того, посмотрите на датчики. Мы глубоко осели в ил. По законам физики, попытка резкого отрыва в такой ситуации создаст вакуумный эффект под днищем. Корпус может просто схлопнуться внутрь, как пустая пивная банка под сапогом. Мы замурованы, и это парадоксально, но именно это сейчас сохраняет нам жизнь. Любая попытка всплытия сейчас — это смерть. Нам нужно ждать.

В кают-компании воцарилась тяжелая тишина. Паша в углу продолжал тихо скулить, вцепляясь пальцами в металл.

— Значит, мы просто будем здесь сидеть? — Марина Викторовна вытерла кровь с лица. — Ждать, пока у нас кончится воздух и мы тихо уснем?

— Мы будем ждать, пока шторм наверху утихнет и спасатели смогут спустить глубоководный колокол, — произнес Токарев, его голос внушал странную, почти религиозную уверенность. — По моим расчетам, это займет около двух недель. Столько нам нужно продержаться. Не больше и не меньше.

Он посмотрел на свои наручные часы, будто сверяя график.

— Время четырнадцать тридцать бортового времени. Елена Дмитриевна, вы живы? Ответьте мне.

Из темноты дальнего угла раздался сухой, лающий кашель. Елена Дмитриевна Громова, техник по системам жизнеобеспечения, медленно поднялась на ноги, держась за вывихнутую руку.

— Жива, Андрей Сергеевич. Рука... кажется, плечо вылетело. Но я в сознании. Могу работать.

— Оцените состояние регенерации воздуха, Елена Дмитриевна, — распорядился Доктор. — Это сейчас наш главный приоритет.

Елена подошла к щиту управления, её лицо исказилось от боли, но она сумела открыть панель.

— Основной электролиз мертв, — глухо сказала она через минуту. — Выбило главную шину питания при ударе. Мы дышим на химических поглотителях и резервных кассетах. При таком составе экипажа... если мы будем соблюдать режим покоя... нам хватит воздуха дней на двенадцать. Может, на четырнадцать, если Доктор введет нам седативные. Но если мы начнем паниковать и метаться — срок сократится до недели.

— Значит, у нас есть двенадцать дней, — подытожил Токарев. Его спокойствие начало действовать на Димыча как наркоз, парализуя страх и заменяя его тупой покорностью. — Дима, хватит сидеть. Помоги мне перенести Павла Игоревича в медблок. Данилов, ваша задача — проверить герметичность всех переборок вручную. Бобров, помогите Елене Дмитриевне с питанием. Нам нужен свет, хотя бы минимальный.

— А как же Артефакт? — подал голос Бобров. Физик стоял, привалившись к стене, его глаза лихорадочно блестели в темноте. — Объект номер четыре! Посмотрите на него!

В центре отсека лежал черный предмет. В рыжем свете аварийных ламп он казался еще чернее, чем раньше. И он пульсировал. Слабое, багровое свечение исходило из его недр, а в воздухе ощущался легкий, едва уловимый гул, от которого вибрировали кости.

— Это камень, Валерий Борисович, — мягко, почти ласково перебил его Токарев. — Просто очень тяжелый, очень странный камень. И сейчас он занимает место в нашей кают-компании. Не более того. Оставьте его в покое. Дима, бери Пашу за плечи. Аккуратно, у него может быть поврежден позвоночник.

Димыч подошел к Паше. Тот был в сознании, но его взгляд был направлен куда-то сквозь потолок станции, туда, где за километрами ледяной воды бушевал шторм, решающий их судьбу.

— Димыч... — прошептал акустик, его губы были почти синими. — Я слышу его... Он больше не поет. Он ждет.

— Кого, Паш? Всё нормально, парень. Сейчас Доктор вколет тебе обезболивающее, и всё пройдет. Слышишь? Мы выберемся.

— Океан. Он не снаружи, Димыч. Он уже здесь. Он просачивается в наши мысли... Он шепчет, что мы зря его разбудили. Слышишь, как он давит на виски? Это не вода, Димыч. Это тишина. Она голодная.

Димыч ничего не ответил. Он чувствовал, как от ужаса у него самого перехватывает горло. Он тащил Пашу по ровному, холодному полу, мимо пульсирующего черного камня, который казался теперь зловещим глазом бездны, наблюдающим за их агонией. Он старался не смотреть на Доктора, который шел впереди с фонарем, освещая путь во тьму коридоров.

Над ними были миллиарды тонн воды. «Толща», которая теперь стала их единственной реальностью. И где-то там, в этой рыжей полутьме, начался эксперимент, о котором они еще не знали. Эксперимент, в котором само выживание было лишь побочным эффектом, а настоящей целью была глубина человеческого распада под давлением бездны. Димыч бросил последний взгляд на монитор, который еще светился. Там, в вечной темноте за бортом, медленно оседал ил, скрывая место их погребения. Бездна закрыла за ними двери. Теперь их было семеро — и Токарев был единственным, кто, казалось, знал, как заставить их прожить эти две недели. Или он просто очень хорошо умел притворяться, что знает. В любом случае, выбора у них больше не было.