Евгений Вольф – Толща (страница 1)
Евгений Вольф
Толща
ГЛАВА 1. ГИДРАВЛИЧЕСКИЙ УДАР
Девять тысяч пятьсот метров над головой — это не просто сухая, безжизненная цифра из учебника океанологии, которую школьники заучивают перед экзаменом. Это физическая величина, которую Дмитрий Петрович Кузнецов чувствовал каждой клеточкой своего тела: копчиком, затылком и каждой старой пломбой в челюсти, которая начинала ныть при малейшем изменении парциального давления. На такой глубине толща воды перестает быть привычной нам податливой жидкостью; она превращается в осязаемую, монолитную и бесконечно враждебную массу, которая только и ждет момента, чтобы найти в титановой скорлупе «Мирного-12» хотя бы одну, самую крохотную молекулярную слабину. Димыч, как называли его на станции последние три года, поправил старую, промасленную кепку и прищурился, вглядываясь в рябящие мониторы. В центральном посту пахло озоном, разогретым пластиком и вечным, застоявшимся несвежим чаем. Этот запах давно стал для него родным, как запах старого гаража в его далеком подмосковном детстве, где он часами ковырялся в моторе отцовской «Явы».
Здесь, в герметичном коконе из титана и сложных композитов, каждый звук имел свое, почти сакральное значение. Мерное, усыпляющее гудение вентиляторов системы жизнеобеспечения, тихий, едва различимый писк датчиков давления, отдаленный стон гидравлических приводов. Димыч знал этот организм как свой собственный. Он слышал, когда один из внешних насосов начинал «сбоить», еще до того, как бесчувственная автоматика выдавала ошибку на главную панель. Сегодня станция вела себя тихо, даже слишком тихо. Океан снаружи казался мертвым, застывшим под колоссальным, многомиллиардным весом самого себя. Дмитрий Петрович перевел взгляд на датчик внешней температуры: четыре градуса Цельсия. За бортом царила вечная, абсолютная ночь, ледяная и равнодушная, способная раздавить человека в пыль быстрее, чем тот успеет осознать собственную смерть. Он снова посмотрел на джойстики, чувствуя привычное онемение в кончиках пальцев. Семнадцать лет в профессии, сотни погружений, но Марианская впадина всё равно вызывала у него подсознательный, животный трепет. Это было похоже на пребывание в утробе какого-то древнего, невообразимо огромного чудовища, которое пока еще — по какой-то своей прихоти — позволяет тебе дышать.
— Дима, возьми чуть левее. Еще три градуса, не больше, — голос Марины Викторовны Соколовой, главного биолога экспедиции, прозвучал прямо над его ухом, заставив Димыча вздрогнуть.
Она стояла слишком близко, нарушая его личное пространство, и Дмитрий Петрович отчетливо чувствовал тонкий, совершенно неуместный в этом стальном склепе аромат её цветочного крема для рук. Марина была девушкой волевой, сохранившей опасный азарт первокурсницы. На такой глубине это любопытство порой граничило с безрассудством. Она видела в бездне не угрозу, а бесконечную сокровищницу, и это раздражало Димыча, который привык относиться к воде как к хищнику, затаившемуся за пятисантиметровым слоем металла.
— Марина Викторовна, — Димыч не оборачивался, его пальцы ювелирно, почти на уровне рефлексов, подрагивали на джойстиках управления внешним манипулятором, — левее нельзя. Там базальтовый козырек, заваленный илом. Если я зацеплю гидравлику о скалу, мы будем выковыривать образцы голыми руками. А руки у нас, как вы заметили, не титановые. Посмотрите на эхолот, там же сплошная «каша», видимость почти нулевая из-за взвеси. Один неверный рывок — и мы оставим здесь правую «клешню» стоимостью в бюджет небольшого города. Нам и так пришлось трижды калибровать приводы после утренней смены.
— Еще три градуса, Дмитрий Петрович, я настаиваю, — повторила она, проигнорировав его ворчание с мягкой, но непробиваемой настойчивостью. — Там, под выступом. Видите? Датчик спектрометра выдает аномальное поглощение света. Там что-то есть, Дима. Что-то, что не вписывается в общую картину осадочных пород.
Димыч вздохнул, чувствуя, как в горле скапливается привычная горечь от бесконечного дешевого кофе. Он ненавидел, когда теоретики начинали учить его работать. На главном экране, в конусе холодного, мертвенно-белого света галогеновых прожекторов, плавал мутный ил. Впадина не любила гостей и постоянно пыталась спрятать свои секреты за взвесью, которая поднималась от малейшего движения. Но вот, в коротком просвете мути, показался край выступа. Димыч плавно перевел джойстик, компенсируя инерцию махины. Пот катился по его виску, затекая под воротник комбинезона, который уже давно стал ему второй кожей.
— Есть контакт, — буркнул он, когда стальной коготь манипулятора мягко, почти нежно, коснулся дна.
Вибрация передалась на рукоятку управления, и Димыч ощутил структуру грунта. Слишком твердый, слишком плотный для обычного ила. В кают-компании за их спинами было необычно тихо. Павел Игоревич Артемьев, акустик, сидел в наушниках, закрыв глаза и полностью погрузившись в мир ультразвуковых колебаний. Его лицо, бледное и осунувшееся, дергалось в такт ритмам океана. Командир Алексей Николаевич Данилов изучал навигационные карты, его суровый, высеченный из гранита профиль не выражал ни единой эмоции. Валентин Борисович Бобров, главный физик, мерил отсек шагами, заложив руки за спину и постоянно поправляя очки.
— Ну что вы там замерли? — Бобров остановился, его голос прозвучал резко, ломая рабочую тишину. — Кузнецов, мы теряем драгоценное время. Вы понимаете, что «Академик Страхов» там, наверху, сжигает тонны топлива, просто удерживая позицию над этой чертовой точкой? Каждая минута вашей нерешительности стоит государству миллионы.
— Валентин Борисович, если вы хотите поуправлять — милости прошу, садитесь, — Димыч кивнул на свое кресло, не отрываясь от монитора. — Только учтите, здесь нет кнопки «отмена». Одно неверное движение, и мы похороним всё оборудование в иле. На такой глубине скалы держатся на честном слове и колоссальном давлении. Вы сами рассчитывали коэффициенты, должны понимать риски.
Бобров фыркнул, но отошел. Димыч вернулся к работе. Манипулятор медленно огибал скалу. И вдруг свет прожектора выхватил нечто невероятное. Это был предмет. Идеально гладкий, черный, он выделялся на фоне рваных базальтовых скал, как жемчужина в куче дорожной пыли. У него были четкие, геометрически правильные грани. Предмет лежал в естественном углублении, словно его туда положили специально. Он не просто не отражал свет — он его поглощал, создавая ощущение абсолютной пустоты в пространстве. Димыч почувствовал, как по спине пробежал холодок. Природа не любит прямых линий, особенно на глубине десяти километров.
— О боже... — выдохнула Марина Викторовна, её пальцы впились в плечо Димыча. — Дима, это он. Объект номер четыре. Посмотрите на эту симметрию. Это не может быть природным образованием. Никакая эрозия не создаст такие грани.
— Выглядит как обычный булыжник, только очень старый и кем-то вымытый, — скептически заметил Димыч, хотя сердце забилось чаще. Предмет казался... чужим. Чем-то, чего здесь быть не должно. Он напоминал артефакт из душного фантастического романа, и это пугало своей физической реальностью.
— Это не булыжник, — подал голос Данилов, подходя ближе. Командир всегда появлялся бесшумно. — Бери его, Димыч. Максимально аккуратно. В четвертый бокс. Используй режим мягкого захвата. Мы не знаем плотности этой штуки, можем просто раскрошить её, если переборщим с давлением.
Димыч сосредоточился. Когда стальные пальцы сомкнулись вокруг черного предмета, по корпусу станции прошла едва заметная вибрация. Сервоприводы натужно взвизгнули — предмет оказался неожиданно, почти невозможно тяжелым. Датчики нагрузки на мгновение ушли в красную зону.
— Ого, — Димыч нахмурился, удерживая джойстик. — У него плотность как у платины или даже выше. Марина Викторовна, вы уверены, что это не кусок балласта с какого-нибудь древнего зонда? Или обломок чего-то, что упало с неба и пробило воду?
— Хватай и тащи, — отрезал Бобров. — Разберемся в лаборатории. Если это новый сплав — это сенсация. Если органика — это революция. Поднимай его в приемный шлюз, Кузнецов.
Димыч начал медленный подъем. Предмет плавно перемещался к шлюзу. Всё шло штатно. Настолько штатно, что Дмитрий Петрович на секунду позволил себе подумать о доме. Он вспомнил лицо жены, её теплые руки и то, как она недавно гладила свой округлившийся живот. «Еще пара недель, — подумал он. — Последний образец, и наверх. К свету». Он уже представлял шум подмосковных берез — звуки, которые здесь, в безмолвной бездне, казались галлюцинациями из другой, райской жизни.
В этот момент Паша-акустик внезапно сорвал с себя наушники. Его лицо мгновенно стало землистым, губы задрожали, а в глазах застыл первобытный ужас.
— Командир! — выкрикнул он, и его голос сорвался на неестественный, ломкий фальцет. — Слышите? Сверху!
— Что случилось, Артемьев? — Данилов резко обернулся. — Докладывай внятно!
— Сверху... — Паша побелел как полотно. — Это не шторм. Это звук металла! Трос! Он поет! Он натянулся до предела! Слышите этот свист в гидрофонах?!
Димыч не успел даже осознать сказанное. В следующую секунду привычная тишина впадины была разорвана визгом. Такой силы и частоты, что у Димыча из носа мгновенно брызнула кровь, а в ушах возникла острая, невыносимая боль. Стальной трос-кабель, связывающий их с поверхностью — десять километров сверхпрочного сплава — лопнул. Десять тысяч тонн натяжения высвободились в одну долю секунды. Кабель, превратившийся в гигантский бич, ударил по воде, создавая колоссальную ударную волну.