Евгений Вольф – Толща (страница 10)

— А теперь послушайте меня, Алексей Николаевич, — Токарев посмотрел командиру прямо в глаза. — Валентин Эдуардович абсолютно прав в одном критическом аспекте. Мы не знаем реальной физической массы этого объекта. Мы не знаем его природы. Если вы, находясь в состоянии аффекта, попытаетесь сейчас перекатить или поднять его, используя неадекватную мышечную силу или лебедки, вы можете дестабилизировать его структуру. А если он, как говорит физик, генерирует аномальное давление и эндотермические реакции... любое механическое воздействие может спровоцировать цепную реакцию. Вы хотите проверить, выдержит ли наша и без того поврежденная палуба взрывное высвобождение энергии неизвестного происхождения?

Данилов тяжело, прерывисто дышал. Железобетонная, холодная логика врача пробивалась сквозь пелену первобытного гнева. Капитан сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, и наконец резко разжал пальцы, отпуская Боброва. Ученый с кашлем сполз по стене на пол, судорожно поправляя сползшие очки.

— И что вы предлагаете, Доктор? — прохрипел Данилов, убирая пистолет обратно в кобуру. — Ждать, пока эта дрянь не откроет дверь четвертого отсека и не сожрет нас всех по одному?

— Я предлагаю компромисс, продиктованный здравым смыслом и инстинктом выживания, — Токарев поправил очки, его лицо оставалось бесстрастным манекеном. — Вы правы в том, что Артефакт представляет смертельную угрозу и является катализатором наших бед. Но Бобров прав в том, что угрозу нужно изучать, чтобы найти её слабые места. Поэтому мы оставим Объект здесь, в кают-компании, где он находится под визуальным контролем. Мы оградим его предупредительными лентами. Я категорически, как врач, запрещаю кому-либо из членов экипажа, включая физика Боброва, прикасаться к нему голыми руками или проводить любые инвазивные физические манипуляции. Только дистанционное наблюдение.

Токарев повернулся к тяжело дышащему ученому.

— Валентин Эдуардович, вы продолжите мониторинг. Но если ваши приборы зафиксируют критический скачок излучения или гравитации, угрожающий целостности жилого модуля — мы сбросим его в шахту, несмотря на любые научные протесты. Это понятно?

Бобров, всё еще потирая ушибленную спину, часто закивал, не смея спорить с человеком, который только что спас его ценнейший объект от уничтожения.

— Разумно, — сухо констатировал Токарев. — А теперь, капитан Данилов, я настоятельно требую, чтобы вы и Кузнецов отправились в свои каюты. Вы физически и морально истощены. Я дал Елене Дмитриевне в трюме указания по оптимизации систем жизнеобеспечения, воздух стабилен. Я выдам вам снотворное. Вам необходим сон, чтобы ваш мозг мог адекватно переработать травмирующий опыт. Я возьму на себя дежурство в медблоке с Артемьевым.

Капитан Данилов обвел тяжелым, мрачным взглядом разгромленную комнату, задержал глаза на черном, поглощающем свет многограннике, и наконец устало кивнул. Конфликт был исчерпан, подавленный неоспоримым профессиональным авторитетом Доктора. Токарев в очередной раз выступил как идеальный, хладнокровный спаситель, погасивший пожар безумия в самом его зародыше.

Спустя десять минут кают-компания снова опустела. Данилов увел полусонного от препаратов Димыча в жилой отсек, Токарев бесшумной тенью растворился в коридоре, ведущем к медицинскому блоку. Валентин Бобров снова остался абсолютно один в рыжем полумраке, наедине со своим чудовищным открытием.

Ученый тяжело опустился на свой скрипучий стул. Руки всё еще дрожали от пережитого адреналинового всплеска и страха перед физической расправой. Но жажда познания, ядовитый научный азарт быстро брали верх. Бобров взял в руки планшет с разбитым углом экрана.

Еще до того, как станция рухнула на дно, ровно за десять минут до катастрофического обрыва троса, когда они только подняли Артефакт в шлюз, Бобров успел сделать несколько высококачественных цифровых фотографий объекта для первичного отчета в институт. Он открыл галерею на планшете и вывел на экран самый четкий снимок.

На фотографии, сделанной при ярком свете прожекторов шлюза, черный многогранник имел строгую, симметричную форму. Физик, привыкший к педантичной точности, тогда машинально пересчитал его видимые грани. Их было ровно четырнадцать. Идеальный, сложный тетрадекаэдр.

Бобров перевел взгляд поверх планшета на сам Артефакт, неподвижно лежащий сейчас в трех метрах от него. Он включил встроенную в планшет камеру, навел её на камень и сделал новый снимок со вспышкой. Экран на секунду ослепительно мигнул белым.

Физик открыл новую фотографию и вывел её на экран рядом со старой, сделанной два часа назад. Он приблизил изображение, вглядываясь в стыки граней. Сначала он подумал, что это игра теней, оптическая иллюзия, вызванная тусклым светом аварийной лампы и его собственной крайней усталостью. Он протер глаза рукавом комбинезона и начал считать грани на новом снимке, методично водя пальцем по треснувшему стеклу планшета.

Один, два, три... десять... пятнадцать...

Бобров замер, чувствуя, как холод выкачивает остатки тепла из его грудной клетки. Он пересчитал снова, медленнее, вглядываясь в каждый излом геометрии.

Шестнадцать. На новом снимке у многогранника было шестнадцать граней.

Объект не был монолитным куском мертвого космического камня или обломком метеорита. Он медленно, совершенно беззвучно, за пределами человеческого восприятия, менял свою сложную математическую геометрию. Он перестраивался прямо у них на глазах, адаптируясь к давлению, к температуре, а может быть — к самому присутствию людей на борту. Он реагировал. Он эволюционировал.

Бобров медленно опустил планшет на колени. В звенящей тишине разгромленной кают-компании, перекрывая гул океанской бездны за бортом, он вдруг отчетливо услышал, как в коридоре, ведущем к медицинскому блоку, кто-то очень тихо, с пугающей, издевательской знакомой интонацией насвистывает мотив старой детской песенки. И физик мог бы поклясться собственной жизнью, что этот беззаботный свист принадлежит не Доктору Токареву.

Этот свист принадлежал акустику Паше, чьи ноги были превращены в кровавое месиво и который физически не мог подняться с больничной койки.

ГЛАВА 5. ФАНТОМНЫЙ РЕЗОНАНС

Звук насвистываемой мелодии в замкнутом, наглухо изолированном от всего остального мира пространстве обладает особым, проникающим свойством. На глубине девяти с половиной тысяч метров, где колоссальное давление океана сжимает молекулы стального корпуса, звук не просто летит по воздуху. Он липко ползет по металлическим переборкам, многократно отражается от искривленных титановых сводов, резонирует в выгнутых вентиляционных шахтах и оседает ледяной, колючей крошкой прямо на оголенных человеческих нервах. Мотив, который сейчас отчетливо слышал физик Валентин Эдуардович Бобров, был до тошноты простым, знакомым с самого раннего детства, из тех, что уставшие матери машинально напевают своим засыпающим детям: «Спят усталые игрушки...». Но здесь, в окружении миллиардов тонн черной, ледяной воды и медленно умирающего, остывающего металла станции «Мирный-12», эта ласковая телевизионная колыбельная звучала как изощренное, издевательское приглашение в преисподнюю.

Бобров замер на своем шатком стуле, боясь даже слишком громко выдохнуть, словно резкий звук его дыхания мог разрушить хрупкую грань между реальностью и надвигающимся безумием. Его мозг, натренированный долгими годами жесткой академической науки, отчаянно, с пробуксовкой пытался найти рациональное, физиологическое объяснение происходящему. Это слуховая галлюцинация. Прямое, описанное в медицинских справочниках следствие колоссального стресса, двое суток бессонницы и медленно, но неуклонно повышающегося уровня углекислого газа в изолированных отсеках. Акустик Паша Артемьев физически не мог находиться в коридоре. Это было биомеханически невозможно. У парня был сложнейший осколочный перелом обеих большеберцовых костей, обширный краш-синдром, разорванные мышцы и глубочайший болевой шок. Он лежал, надежно зафиксированный широкими ремнями на койке в медицинском блоке, накачанный лошадиными дозами тяжелых анальгетиков Доктора Токарева. Человек с такими фатальными травмами нижних конечностей не то, что ходить — он вряд ли мог бы просто приподнять голову от подушки, не потеряв сознание от болевой агонии.

Но монотонный, чистый свист продолжался. Ровный, беззаботный, с характерным легким придыханием на высоких нотах и чуть смазанным ритмом — именно так всегда насвистывал Паша, когда часами возился со своими сверхчувствительными гидрофонами и осциллографами в дни спокойных, рутинных вахт на мелководье, когда океан еще казался им дружелюбной средой для исследований.

Физик медленно, стараясь не скрипнуть расшатанными алюминиевыми ножками стула о рифленую палубу, поднялся на ноги. Он осторожно, дрожащими пальцами взял со стола тяжелый металлический фонарь и на цыпочках, инстинктивно вжимая голову в плечи, словно боясь спугнуть невидимого ночного гостя, двинулся к распахнутой гермодвери кают-компании. Каждый его неуверенный шаг отдавался гулким, болезненным ударом густой крови в висках. Он переступил через высокий стальной комингс и выглянул в длинный, узкий главный коридор жилого модуля.