Евгений Вольф – Толща (страница 11)
Коридор тонул в густых, дрожащих тенях. Основного освещения не было, а кроваво-красные, пульсирующие в режиме жесткой экономии энергии аварийные лампы под потолком лишь искажали геометрию пространства, превращая сплетения труб и кабелей-трасс на стенах во внутренности огромного, выпотрошенного чудовища. Свист мгновенно, как по щелчку невидимого тумблера, оборвался. Словно насвистывающий всем своим существом почувствовал направленный на него из темноты чужой, испуганный взгляд.
— Паша? — хрипло, едва слышно позвал Бобров в пустоту. Собственный голос показался ему надтреснутым, чужим и невыносимо жалким на фоне давящей мощи океана за стенами.
Ответом была лишь ватная, густая, мертвая тишина, прерываемая только далеким, утробным стоном остывающего титанового корпуса станции, который продолжал усаживаться в мягкий глубоководный ил. Бобров тяжело сглотнул вязкую слюну и сделал один неуверенный шаг в коридор. Луч его фонаря нервно скользнул по рифленому металлическому полу, выхватывая лужицы конденсата, и внезапно высветил из полумрака нечто, заставившее ученого застыть на месте, перестав дышать.
На серых титановых плитах, прямо перед ним, в лучах белого света отчетливо виднелись следы. Влажные, слегка смазанные, жирно поблескивающие в красном аварийном свете следы босых человеческих ног. Они вели со стороны дальнего медицинского блока и обрывались ровно в двух метрах от стоящего Боброва, словно тот, кто их только что оставил, бесплотно растворился в спертом, пропитанном запахом озона и машинного масла воздухе. Но самым страшным, безжалостно ломающим хрупкую человеческую психику было не их внезапное исчезновение в никуда. Страшным было то, что отпечаток левой стопы был абсолютно нормальным, с четко прорисованными пальцами и пяткой, а правый след представлял собой бесформенное, широкое кровавое месиво с отчетливыми сгустками изжеванной плоти. Словно человек с маниакальным, противоестественным упорством ступал прямо на оголенную, раздробленную кость, оставляя за собой густой, темный, влажный след из сукровицы, плазмы и выдавленного костного мозга.
Человек с такими чудовищными анатомическими разрушениями не мог сделать и шага. Но эти следы были здесь. И они были свежими.
— Господи Иисусе... Боже милостивый... — прошептал убежденный до мозга костей атеист и материалист Бобров, чувствуя, как к горлу тошнотворно подступает кислая желудочная желчь, а перед глазами плывут черные круги.
Он в глухой, неконтролируемой панике попятился назад, в спасительное пространство разгромленной кают-компании, не в силах оторвать расширенных, слезящихся от ужаса глаз от этих невозможных, пугающих следов. Но как только его взмокшая от холодного пота спина коснулась спасительного металлического дверного косяка, из абсолютной, непроглядной темноты в самом дальнем конце коридора раздался голос.
— Валентин Эдуардович... — голос был тихим, влажным, булькающим, словно легкие говорящего были наполовину заполнены ледяной морской водой, но интонации... Это был стопроцентно узнаваемый, живой голос Паши Артемьева. — Почему вы не смотрите на него? Он ведь так старается для вас. Он меняет свою форму. Он живой, профессор...
Бобров дико, по-звериному вскрикнул и резко вскинул тяжелый фонарь, направляя ослепительный белый луч прямо в конец длинного коридора. Мощный пучок света, прорезав взвесь пыли, жестко ударился в глухую гермопереборку санитарного изолятора. Там абсолютно никого не было. Ни сутулого силуэта, ни метнувшейся за угол тени, ни призрака. А затем Бобров опустил луч на пол. Лишь влажные кровавые следы на рифленых плитах начали прямо у него на глазах стремительно тускнеть, высыхать и таять, словно их никогда не существовало, сливаясь с грязными пятнами технической смазки.
Разум физика, привыкший к незыблемым формулам Ньютона и Эйнштейна, не выдержал этого грубого, агрессивного изнасилования парадоксом. Бобров с мычанием развернулся, ввалился обратно в кают-компанию и с нечеловеческой, истерической силой захлопнул за собой тяжелую, в двести килограммов, титановую дверь. Он обеими руками навалился на кремальеру замка, судорожно проворачивая запорное колесо до металлического скрежета и болезненного хруста в собственных запястьях. Заперев дверь, он обессиленно сполз по холодному металлу на пол, жадно, со свистом глотая спертый воздух. Его обезумевший, загнанный взгляд невольно метнулся в центр комнаты, к Объекту номер четыре.
Черный, поглощающий любой свет многогранник лежал на прежнем месте, окруженный зоной сверхъестественной чистоты. Но Боброву, сквозь пелену панического, животного ужаса и нарастающей гипоксии, отчетливо показалось, что камень стал чуть больше. Его абсолютно черная поверхность едва заметно, медленно и ритмично пульсировала в точный такт безумно колотящемуся сердцу самого ученого. И физик, обхватив голову трясущимися руками, понял леденящую кровь истину: голос в коридоре, беззаботный детский свист, невозможные кровавые следы — всё это происходило не снаружи. Это транслировалось Объектом напрямую в его височные доли. Артефакт не просто искривлял физическую гравитацию и выкачивал тепло. Он безжалостно искривлял, ломал и перестраивал под себя само человеческое восприятие реальности.
В это же самое время в другом конце станции, в центральном узле жилого модуля, разворачивалась иная, на первый взгляд лишенная всякого сверхъестественного налета, но от этого не менее фатальная драма. Елена Дмитриевна Громова, бережно придерживая здоровой рукой плотно примотанную к туловищу вывихнутую правую руку, тяжело, с одышкой поднялась по крутому техническому трапу из реакторного трюма. Её лицо было мертвенно-бледным, покрытым липкой испариной, а в висках навязчиво, как метроном, стучала тупая, давящая свинцовая боль. Как бывалый подводник, она прекрасно знала, что это верный физиологический признак того, что уровень углекислого газа — заботливо и тайно отрегулированный Доктором Токаревым на отметке выше трех процентов — начал свое медленное, усыпляющее, токсичное воздействие на нейроны.
В узком проходе возле крошечных офицерских кают она едва не столкнулась лоб в лоб с капитаном Даниловым. Алексей Николаевич выглядел пугающе. Огромный, широкоплечий, физически невероятно сильный человек, который на протяжении всей экспедиции был для своего экипажа нерушимой скалой и гарантом безопасности, сейчас напоминал надломленное, выжженное изнутри дерево. Его спина ссутулилась, глаза воспалились от бессонницы и колоссального нервного перенапряжения, превратившись в две красные щели на посеревшем лице, а кулаки были рефлекторно сжаты до белизны костяшек. После того немыслимого, противоречащего законам физики кошмара, что он увидел за выгибающимся стеклом изолированного четвертого отсека, и после жесткой, едва не закончившейся применением табельного оружия конфронтации с Бобровым, капитан отчаянно нуждался хотя бы в одной хорошей, земной новости. Ему нужна была точка опоры.
— Елена, — хрипло, надтреснуто окликнул он её, шагнув навстречу и преграждая путь. — Ты как раз оттуда. Докладывай по форме. Без утайки. Что с химической регенерацией? Токарев упомянул, что часть аварийных кассет повреждена при ударе о грунт. Насколько всё плохо? Скажи мне правду, главный инженер. Мне нужны точные данные, чтобы планировать выживание.
Елена замерла, почувствовав, как пол слегка качнулся под ногами. Она посмотрела в глубоко уставшие, полные отчаянной, цепляющейся за логику надежды глаза своего командира. Человека, с которым она плечом к плечу ходила в сложнейшие глубоководные экспедиции последние десять лет. Человека, который никогда не лгал ей, всегда прикрывал её спину и вытаскивал из самых безнадежных переделок. А затем в её уставшем мозгу всплыл ровный, ледяной, хирургический голос Токарева, звучащий в полумраке затопленного трюма:
Елена с огромным трудом сглотнула пересохшим горлом. Боль в поврежденном плече дернула нерв в точной синхронности с закипающим, разъедающим душу чувством вины. Ей хотелось крикнуть: «Капитан, воздуха на неделю, мы покойники!», но она сжала зубы.
— Всё под контролем, Алексей Николаевич, — её голос прозвучал на удивление ровно и по-военному уверенно, хотя внутри у нее всё сжалось от физического отвращения к самой себе. — Да, мы действительно безвозвратно потеряли четыре ящика из-за протечки внутреннего конденсата и прямого контакта реагентов с аккумуляторной кислотой. Реакция пошла слишком бурно, пероксид натрия выгорел в ноль. Но Андрей Сергеевич оказался рядом и успел их вовремя физически изолировать в затопленном контуре. Смертельного отравления воздуха хлором удалось полностью избежать.
— Сроки, Лена. Дай мне сухие цифры, — напряженно потребовал Данилов, впиваясь в нее тяжелым, не терпящим увиливаний взглядом. — Сколько у нас реального времени до того, как мы начнем задыхаться в этой титановой бочке?