Евгений Вольф – Толща (страница 13)
— Это был не белый шум вентиляции! И не металл! — Елена невольно повысила голос, в котором зазвенели нотки отчаяния, но тут же испуганно осеклась, покосившись на неподвижно спящего Павла. Она перешла на лихорадочный шепот. — Это был четкий, артикулированный человеческий свист!
— Физиология непреложна, Елена. Человек с раздробленными в кашу ногами и под двойной дозой тяжелого седативного препарата не может гулять по обесточенной станции и беззаботно насвистывать мелодии, — Токарев плавно, без малейших усилий встал со своего металлического табурета, и его фигура в белоснежном халате внезапно показалась Елене пугающе высокой, авторитетной и непреодолимой. Настоящий жрец науки. — Я настоятельно рекомендую вам пойти, выпить воды, принять ту же легкую таблетку, что и капитан, и немедленно лечь в постель. Ваш отравленный страхом и кислотой рассудок сейчас — ваш самый опасный и коварный враг. Позвольте медицине позаботиться о вас.
Елена отступила на шаг назад. Железобетонная, убийственная, безупречная логика Доктора Токарева снова мастерски зажала её в угол, не оставив ни малейшего интеллектуального пространства для маневра. Он был прав. Это просто обязано было быть галлюцинацией. Сбой нейронов. Иначе вся картина их материального, привычного мира рушилась окончательно и бесповоротно, впуская в реальность то, от чего не спастись в герметичных отсеках. Она коротко, обреченно кивнула, не сказав больше ни единого слова, развернулась и быстро вышла из медицинского блока, желая лишь одного — закрыться в своей тесной, холодной каюте и погрузиться в черное небытие без сновидений.
Доктор Токарев провожал её немигающим, изучающим взглядом до тех пор, пока белая автоматическая дверь медблока с тихим шипением пневматики не сомкнулась за её спиной, отсекая коридор.
Затем врач медленно повернулся к кровати пациента. Павел Артемьев лежал абсолютно неподвижно, как манекен. Его пересохшие, потрескавшиеся губы были плотно сжаты, дыхание оставалось тяжелым и редким. Никакого свиста, никакой жуткой детской мелодии в реальности не существовало — в медблоке стояла лишь стерильная, мерно гудящая тишина, прерываемая лишь ритмичным писком кардиомонитора.
Лицо Доктора Токарева не дрогнуло. Он не достал из-под полы никаких тайных дневников, не стал произносить зловещих монологов в пустоту. Он просто снова взял в руки свой официальный медицинский журнал, уселся на вращающийся табурет и аккуратным, бисерным, идеально ровным почерком сделал очередную скучную запись:
Доктор Токарев спокойно захлопнул тяжелую обложку журнала, положил его на стол, педантично проверил стальные крепления аппарата Елизарова на сломанных ногах акустика и неторопливо направился к выходу из медблока, чтобы продолжить свой ночной обход засыпающей, обреченной станции.
Идя по абсолютно пустому, залитому кроваво-красным светом аварийных ламп длинному коридору жилого модуля, Доктор Андрей Сергеевич Токарев, глядя прямо перед собой в темноту, сложил губы трубочкой. И очень тихо, беззаботно, с тем самым характерным легким придыханием на высоких нотах насвистал мотив старой детской колыбельной.
Идеально, до мельчайших интонаций скопировав манеру спящего Паши.
ГЛАВА 6. СЛЕПАЯ ЗОНА
Пробуждение не принесло старшему механику Дмитрию Петровичу Кузнецову ни малейшего облегчения. Оно обрушилось на него не как постепенный, мягкий выход из целительного сна, а как внезапный, жестокий рывок за шиворот со дна глубокого черного колодца на поверхность, где вместо свежего спасительного воздуха его ждал удушливый, липкий вакуум.
Сначала вернулось осязание. Димыч почувствовал, что крайне неудобно, неестественно скрючившись, лежит на узкой, жесткой койке в своей крошечной каюте. Его плотный форменный комбинезон насквозь пропитался холодным, зловонным потом, который теперь противно холодил кожу при малейшем движении, словно он лежал в мокром саване. Во рту стоял отчетливый, тошнотворный металлический привкус, густо смешанный с едкой горечью желчи — характерный химический след того мощного неустановленного препарата, который Доктор Токарев хладнокровно ввел ему в вену там, в разгромленной кают-компании. Тело казалось абсолютно чужим, налитым тяжелым, неподъемным свинцом, а мышцы ныли так, словно его несколько часов кряду прокручивали через грузовую корабельную лебедку. Язык распух и прилип к пересохшему небу.
Затем вернулся слух. И вместе с ним, пробив химическую блокаду мозга, пришел первобытный, парализующий животный ужас.
Тишина. Станция «Мирный-12», которая в штатном рабочем режиме всегда была живым, огромным пульсирующим организмом, наполненным тысячами микрозвуков — низким, утробным гулом циркуляционных насосов, ровным шелестом климатической установки, успокаивающей, ритмичной вибрацией главного атомного реактора — теперь была абсолютно, пугающе мертва. Эта тишина была густой, тяжелой, как вязкий водолазный мазут. Она давила на барабанные перепонки с такой физической силой, что Димычу на мгновение показалось, будто он слышит, как с отчетливым хрустом скрежещут костные швы в его собственном черепе.
Он резко, судорожно распахнул глаза. Каюта тонула в густом, непроглядном мраке, едва разбавляемом кроваво-красным, мерцающим отсветом одинокого аварийного светодиода над дверной панелью. Димыч резко сел на скрипнувшей койке, инстинктивно, с хрипом втягивая носом воздух. Воздух был категорически неправильным. Тяжелым, спертым, влажным, отдающим резкой кислятиной немытых тел и машинного масла. Легкие работали на износ, как изорванные кузнечные меха, до боли раздувая грудную клетку, но кислорода катастрофически не хватало. Мозг старшего механика, уже изрядно отравленный избытком накапливающейся в замкнутом контуре углекислоты и остаточным действием экспериментального транквилизатора, начал давать критические, непоправимые системные сбои.
Именно в этот момент началась острая фаза клаустрофобии.
Это был не просто банальный человеческий страх замкнутого пространства. Для Димыча, как для инженера высшей квалификации, этот страх имел абсолютно четкое, математическое обоснование. Он знал наизусть пределы текучести титановых сплавов. Он помнил графики распределения нагрузок на шпангоуты. Он слишком хорошо понимал, что прямо сейчас над его головой находится девять с половиной километров плотной, ледяной воды. Колоссальное, немыслимое давление, способное сплющить современный боевой танк в гармошку за долю секунды. Если в корпусе появится микротрещина толщиной в человеческий волос — вода ударит внутрь со скоростью гиперзвуковой ракеты, разрезая сталь и плоть как плазменный резак, прежде чем отсек мгновенно схлопнется внутрь себя. Профессиональное знание физики делало его панику в сотни раз страшнее.
Иллюзия стала физически осязаемой. Димыч отчетливо, каждой воспаленной нервной клеткой почувствовал, как серый металлический потолок каюты медленно, с едва слышным скрежетом сдвигается вниз. Стены пульсировали, намереваясь безжалостно раздавить его грудную клетку. Он вскочил на непослушные ноги, ударившись плечом о шкафчик, вытянул руки вверх и изо всех сил уперся дрожащими мозолистыми ладонями в холодный металл подволока, пытаясь удержать эту надвигающуюся многотонную тяжесть.
— Нет, нет, нет... — забормотал он вслух, и его голос сорвался на жалкий, скулящий сип. — Только не так... Выпустите меня... Господи, выпустите меня отсюда!
Его рассудок, как слепой котенок, в панике бился о стенки черепной коробки в поисках логичного выхода. Он вспомнил тяжелую круглую гермодверь изолированного четвертого отсека. Вспомнил, как толстенный армированный титан немыслимым, противоречащим природе образом выгибался наружу. Вспомнил то влажное мутное пятно конденсата в вакууме.
Они заперты в стальном гробу на дне самой глубокой впадины. Сверху — абсолютная смертоносная тьма. Снизу — нечто черное, холодное, ломающее базовые законы Вселенной. А внутри — неотвратимо сжимающиеся стены и кончающийся, отравленный воздух.
Животная паника, доведенная до кипения коктейлем из нейролептиков и гиперкапнии, полностью отключила префронтальную кору опытного инженера. Остался только один голый, пульсирующий спинномозговой инстинкт: бежать. Немедленно позвать на помощь. Прорвать эту глухую, издевательскую тишину, отправить сигнал наверх, чтобы кто-то там, на далекой солнечной поверхности, услышал их предсмертный хрип и вытащил их из этой братской могилы.
Димыч бросился к двери, дрожащими, непослушными пальцами ударил по сенсорной панели замка. Дверь с неохотным, затяжным пневматическим шипением отъехала в сторону. Коридор жилого модуля встретил его всё тем же зловещим красным полумраком и запахом горелой изоляции. Механик вывалился наружу, тяжело привалившись взмокшим плечом к холодной переборке. Он двигался неуклюже, как глубоко пьяный человек, постоянно спотыкаясь о свои собственные обмякшие ноги и цепляясь перепачканными пальцами за страховочные поручни. Его вела одна навязчивая, маниакальная идея — радиорубка. Центральный узел связи. Святая святых станции.