Евгений Вольф – Толща (страница 15)

— Он не работал! Ничего не работает! Мы покойники, командир! Признай это, наконец! — Димыч попятился назад, вглубь разгромленной рубки, спотыкаясь о выдранные провода, выставив перед собой тяжелый окровавленный ключ, словно защищаясь от невидимых демонов. В его расширенных зрачках плескалось чистое, неразбавленное безумие. — Не подходи ко мне! Я не дам запереть себя здесь! Вы все заодно!

Данилов не стал тратить драгоценное время и остатки кислорода на бессмысленные увещевания или психологические уговоры. В три огромных, стремительных шага он преодолел расстояние между ними, абсолютно игнорируя дико замахнувшегося для удара Димыча. Капитан профессионально, на инстинктах спецназа, нырнул под неуклюжий, но смертоносный размашистый удар тяжелого ключа, который со свистом рассек спертый воздух в сантиметре над его головой, и всей своей огромной мышечной массой врезался в грудь механика.

Они с грохотом рухнули на пол прямо в острое крошево из разбитого стекла, вырванных микросхем и острых обломков пластика. Димыч отчаянно, по-звериному извивался под тяжестью командира, пытаясь выдавить капитану глаза свободной левой рукой, но Данилов действовал предельно жестко и безжалостно, как в рукопашном бою насмерть. Он перехватил грязное запястье механика, без церемоний выкрутил его на жесткий болевой излом до хруста в суставе и навалился на него всем своим тяжелым телом, намертво придавливая к рифленой палубе.

— Успокойся, Димыч! Лежать, я сказал! — рычал Данилов, тяжело дыша прямо в перекошенное, покрытое пеной лицо вырывающемуся инженеру.

Но Кузнецов не сдавался. Животная паника давала ему нечеловеческую, истерическую силу выживания. Он отчаянно сучил ногами в тяжелых ботинках, завывал, пуская белую пену изо рта, и в слепой ярости пытался укусить капитана за предплечье, щелкая зубами у самого лица Данилова.

В этот критический момент в их жестокую, первобытную возню на полу плавно и совершенно бесшумно вмешался Доктор Токарев. Врач не кричал, не суетился, не делал резких или лишних движений. Он просто подошел вплотную к борющимся на полу мужчинам, изящно присел на корточки, инстинктивно подбирая полы, стараясь не испачкать свой безупречно чистый халат в натекшей крови и размазанном машинном масле. В его длинных, ни на миллиметр не дрожащих пальцах был уже наготове зажат прозрачный пластиковый шприц с толстой стальной иглой, наполненный мутноватой жидкостью.

— Держите его крепче, Алексей Николаевич. Жесткая фиксация предплечья и бедра, не дайте ему дернуться, — ровным, сухим, абсолютно академическим тоном скомандовал врач, словно рутинно диктуя ход несложной операции молодому ассистенту.

Данилов с глухим, измученным рычанием прижал бьющегося Димыча к полу, всей тяжестью навалившись на его ноги. Токарев молниеносно, с пугающей, отработанной годами хирургической точностью, вонзил длинную иглу прямо сквозь плотную ткань форменного комбинезона в бедро обезумевшего механика и плавно, до самого упора выдавил содержимое ампулы.

Действие экспериментального психотропного препарата на этот раз было почти мгновенным. Буквально через десять секунд дикие, неконтролируемые конвульсии Димыча начали заметно ослабевать. Его звериный, надрывный вой перешел в булькающий, сдавленный хрип, налитые кровью глаза медленно закатились, обнажив желтоватые белки с полопнувшимися капиллярами, а напряженные как стальные канаты мышцы превратились в безвольное, мягкое желе. Тело механика обмякло на полу среди разбитой аппаратуры.

Капитан Данилов, тяжело, со свистом отдуваясь, медленно поднялся на ноги. Он вытер порванным рукавом грязный, щиплющий глаза пот со лба. Оглянувшись, он с непреодолимым отвращением пнул валяющийся на полу окровавленный пожарный ключ в дальний угол рубки. Металл звякнул о переборку.

— Что с ним, Доктор? Он совсем рехнулся, — хрипло, совершенно опустошенно спросил командир, глядя сверху вниз на обмякшее, жалобно постанывающее тело своего старшего инженера, с которым они когда-то вместе вытягивали станцию из самых тяжелых ситуаций. — Посмотрите вокруг. Он уничтожил рубку. Уничтожил всё. Наши шансы на сигнал равны нулю.

Токарев неторопливо поднялся, распрямив спину, аккуратно закрыл использованный шприц пластиковым колпачком и педантично убрал его в нагрудный карман. На его интеллигентном, бледном лице отразилась лишь глубокая, искренняя профессиональная усталость опытного врача, который вынужден применять жесткое насилие исключительно во благо самого пациента и безопасности окружающих.

— Острый клаустрофобический психоз, осложненный тяжелейшим приступом панической атаки и нарастающей церебральной гипоксией, — безапелляционно, сухо чеканя каждое слово неутешительного диагноза, выдал Токарев. — Я, признаться, опасался именно такого, радикального и стремительного развития событий. Его нервная система просто не выдержала осознания замкнутого, глубоководного изолированного пространства. То, что мы все видели у гермодверей четвертого отсека, стало для него критическим психологическим триггером. Разум сломался, пытаясь найти физический выход там, где его объективно нет.

Димыч, всё еще находящийся на шаткой грани угасающего сознания, слабо, протяжно застонал на полу. Его остекленевший, полный животного, невыразимого ужаса взгляд с огромным трудом сфокусировался на белом халате Токарева. В воспаленном, отравленном мозгу инженера, где всякая техническая логика окончательно уступила место химическому хаосу, именно это ледяное, идеальное спокойствие врача казалось сейчас самым страшным, самым неестественным явлением на борту тонущей станции.

— Это... он... — пересохшие, искусанные в кровь губы Димыча едва заметно шевелились, с огромным трудом выдавливая непослушные слова вместе с кровавыми пузырями слюны. — Он нас... уби... он...

Капитан Данилов глубоко нахмурился, услышав этот невнятный, абсолютно абсурдный бред своего подчиненного.

— Что он там несет? О чем он бредит?

Доктор Токарев снисходительно, с тяжелым, полным врачебного сочувствия вздохом покачал головой, привычным жестом поправляя очки на переносице.

— Классическая параноидальная проекция, Алексей Николаевич. Больной, разрушающийся под давлением стресса разум отчаянно ищет внешнего, осязаемого врага, чтобы хоть как-то оправдать свой собственный внутренний крах. Это защитный механизм. Сейчас, в бреду, он видит угрозу во мне, потому что я сделал ему больно уколом и остановил его. Завтра, когда препарат ослабит действие, он увидит угрозу в вас, а послезавтра решит, что Елена — саботажник. Он глубоко, клинически болен. Боюсь, в условиях автономного плавания и полного отсутствия специализированной психиатрической помощи это необратимо.

Врач перевел прямой, строгий и уверенный взгляд на смертельно уставшего командира.

— Капитан, как начальник медицинской службы нашей экспедиции, я официально заявляю: старший механик Дмитрий Кузнецов представляет прямую, неминуемую и смертельную угрозу физической целостности станции и жизни всего экипажа. Если бы вы сейчас не успели выбить эту дверь, он мог бы в приступе паники начать крушить гермопереборки, клапаны высокого давления или системы регенерации. Я настаиваю на его немедленной, полной изоляции в медицинском боксе.

Данилов обвел тяжелым, погасшим взглядом разгромленную радиорубку, посмотрел на искрящие, вырванные с мясом провода, которые еще час назад были их последней, пусть и призрачной надеждой на связь с домом, а затем перевел глаза на пускающего розовую слюну механика на полу. Иллюзий больше не оставалось. Никакой мистики здесь не было — только сломанная человеческая психика. Токарев был абсолютно, пугающе прав в каждом своем слове.

— Добро, Доктор. Ваше медицинское заключение официально принято, — тяжело, словно своими собственными руками заколачивая гвоздь в крышку гроба, произнес Данилов. — Берем его. Тащим в медицинский блок и фиксируем ремнями к койке намертво.

Они вдвоем подняли тяжелое, обмякшее тело механика. Когда они тащили Димыча по длинному, залитому красным аварийным светом коридору, он всё еще слабо пытался сучить непослушными ногами и жалобно мычать, не отрывая своего гаснущего, полного ужаса взгляда от спины Токарева, но капитан лишь крепче, до синяков перехватил его за голени. Данилов, несмотря на жгучую горечь от потери радиорубки, в глубине души был сейчас безмерно благодарен врачу. Если бы не этот быстрый, хладнокровный профессиональный укол, обезумевший Кузнецов разбил бы тяжелым ключом не только дорогостоящий гидроакустический передатчик, но и пробил бы чью-нибудь голову.

В эту бесконечно долгую, удушливую ночь на борту станции «Мирный-12» официально появился первый сумасшедший. И это стремительное, неотвратимое крушение человеческого разума пугало капитана куда больше, чем загадочный черный камень, неподвижно лежащий в кают-компании.

ГЛАВА 7. ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ

Чувство вины — это далеко не абстрактная, эфемерная моральная категория, о которой любят рассуждать философы и священники в теплых, безопасных кабинетах. В условиях жесточайшей глубоководной изоляции, помноженное на нарастающую, коварную гипоксию, это чувство обретает совершенно четкие, безжалостные физиологические симптомы. Оно становится материальным. Оно разъедает слизистую желудка едкой, бурлящей кислотой, заставляет сердце биться с мучительными, болезненными аритмичными перебоями, бросает тело то в ледяной озноб, то в лихорадочный жар. И, что самое страшное для профессионального инженера, чья жизнь и работа зависят от точности движений, оно вызывает мелкий, абсолютно неконтролируемый высокочастотный тремор пальцев.