Евгений Вольф – Толща (страница 17)

Елена судорожно закашлялась, чувствуя, как черный дым режет изнутри горло, словно битое стекло. Глаза моментально заслезились, отвечая на химический ожог. Она с трудом перекатилась на бок, болезненно опираясь на здоровую руку, и в слепой панике огляделась. Желтые языки огня уже весело плясали по толстым пучкам соседних проводов, пожирая изоляцию, продвигаясь вглубь щитка. Если это открытое пламя доберется до массивных свинцовых банок с кипящим кислотным электролитом, выделяющим водород — произойдет объемный взрыв. Взрыв газа. И тогда девять с половиной километров плотной океанской воды над их головами мгновенно и очень быстро закончат их страдания, просто расплющив станцию.

— Огнетушитель... мне нужен огнетушитель! — сипло, с надрывом хрипела она, задыхаясь от кашля. Она поползла по полу на коленях, слепо, как крот, шаря здоровой рукой по горячим металлическим стенам. Глаза слезились так сильно, что она почти ничего не видела сквозь стремительно густеющую завесу едкого черного дыма.

Спустя вечность её пальцы нащупали холодный, цилиндрический, тяжелый корпус штатного углекислотного баллона, надежно закрепленного в стальном настенном кронштейне. Рванув металлическую защелку с такой силой, что содрала кожу на костяшках, она вытащила тяжелый баллон из пазов. Забыв о боли в вывихнутом плече, она сорвала зубами металлическую чеку и, едва удерживая тяжелый неповоротливый раструб одной левой рукой, направила его прямо в ревущее жерло полыхающего распределительного щитка.

Она с силой нажала на спусковой рычаг. Струя густой, белой, ледяной углекислоты с оглушительным реактивным ревом ударила в щиток. Давление газа было таким сильным, что Елену едва не отбросило назад. Углекислота беспощадно сбивала пляшущее пламя, мгновенно вытесняя кислород и покрывая расплавленные, светящиеся красным провода толстой коркой серого инея. Елена давила на рычаг изо всех сил, не отпуская, до тех самых пор, пока тяжелый красный баллон не задрожал в руках и не начал возмущенно, прерывисто фыркать, выплевывая из раструба лишь жалкие, остаточные порции холодного белого пара.

Огонь погас. Но вместе с ним окончательно и бесповоротно погасли и все остатки света в отсеке. Две уцелевшие красные аварийные лампы под потолком судорожно мигнули несколько раз, издали предсмертный писк дросселей и умерли навсегда.

Наступила непроглядная, могильная, густая темнота. Темнота, в которой теперь отчетливо слышалось лишь тяжелое, свистящее, булькающее дыхание стоящей на коленях Елены и легкое, остывающее потрескивание расплавленного пластика внутри сожженного щитка.

Резервный контур был уничтожен. Окончательно. Своими собственными дрожащими руками, из-за банального животного страха и потери концентрации, она только что дотла сожгла главный распределительный узел, обеспечивающий бесперебойное питание последних фильтров углекислого газа.

Елена сидела на грязном рифленом полу в этой кромешной, черной тьме, низко опустив голову, обхватив её здоровой рукой, и тихо, беззвучно, вздрагивая всем телом плакала от бессилия, ярости на саму себя и накатывающего липкого ужаса. Она подвела их всех. Её тремор, её страх, её непростительная инженерная ошибка... Она сама только что подписала им всем смертный приговор, сократив и без того ничтожные сроки выживания до смешного минимума.

Внезапно тяжелая, задраенная дверь в отсек с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стопор. Ослепительно белый, мощный луч тактического фонаря, словно меч, разрезал клубящийся густой черный дым, безжалостно выхватив из темноты жалкую фигуру съежившейся на полу, перепачканной сажей женщины.

— Громова! Какого дьявола здесь происходит?! — голос капитана Данилова гремел в тесном, глухом пространстве аккумуляторной, многократно отражаясь от свинцовых ящиков, как громовой раскат.

Алексей Николаевич грубо, отпихнув створку двери, шагнул в дымящийся отсек. Он был без кителя, в одной пропотевшей, прилипшей к телу тельняшке, обнажающей мощные, покрытые старыми армейскими татуировками плечи. В левой руке он крепко сжимал тяжелый металлический фонарь, а правая ладонь инстинктивно, по привычке выработанной в горячих точках, лежала на расстегнутой кобуре с табельным пистолетом Макарова, который капитан не снимал с пояса с момента аварии. Капитан тяжело, со свистом дышал, широко раздувая ноздри, с подозрением втягивая едкий, ядовитый запах горелой проводки и остывающего пластика.

— Алексей Николаевич... я... командир, я пыталась перебросить фазу... — Елена начала неуклюже, цепляясь за ящики, подниматься на непослушные ноги, мучительно кашляя и размазывая грязные слезы по перепачканному сажей лицу. — После того как Димыч разбил гидроакустическую рубку, цепь разомкнулась автоматом. Я хотела бросить прямой байпас в обход на фильтры регенерации.

Данилов не проронил ни слова. Он молча, тяжелой поступью подошел вплотную к оплавленному, изуродованному и все еще дымящемуся распределительному щитку. Луч его яркого фонаря медленно, словно луч прожектора конвоира, скользнул по обугленным, почерневшим толстым проводам, расплавленным в капли медным клеммам и блестящим лужам застывшего пластика на полу. Лицо командира в резком, контрастном свете фонаря выглядело абсолютно каменным, застывшим, непроницаемым. И от этой мертвой непроницаемости веяло такой жутью, что Елене захотелось снова провалиться в темноту.

— Ты пыталась перебросить силовую фазу, — медленно, процедив каждое глухое слово сквозь плотно стиснутые челюсти, повторил капитан, не глядя на нее. — И вместо этого устроила пожар в аккумуляторной, в самом сердце энергетической системы. Ты хоть понимаешь, инженер, что если бы эти свинцовые банки взорвались от перегрева, мы бы сейчас собирали свои кишки по всей станции?

— Это была случайность! Командир, клянусь, у меня рука дрогнула! — Елена с искренней мольбой посмотрела на командира, отчаянно ища в его воспаленных, покрасневших глазах хоть каплю былого понимания, хоть тень их десятилетней дружбы. — Тут темно, воздух отравлен, я задыхаюсь... Я просто физически не удержала жесткий кабель, и он соскочил на минус.

Данилов снова ничего не ответил. Он медленно, с пугающей плавностью перевел слепящий луч фонаря с сожженного щитка прямо в перепачканное лицо Елены. Острый свет больно ударил по глазам, заставив её крепко зажмуриться и инстинктивно прикрыть лицо дрожащей ладонью.

— Случайность, значит... — голос капитана стал неестественно, опасно тихим. В нем отчетливо прорезались те самые ледяные, скрежещущие, параноидальные нотки, которых Елена так боялась услышать. Нотки человека, который больше никому не верит. — Слишком много фатальных случайностей для одних суток погружения, Громова. Не находишь?

— О чем вы говорите, Алексей Николаевич?

— Я говорю о том, что моя исследовательская станция прямо сейчас разваливается на куски, — чеканя слоги, произнес Данилов, делая шаг к ней. — И это делают не чудовищное давление океана, не усталость металла и не мифические твари за бортом, в которых верит Бобров. Это делают мои собственные люди. — Его огромная, заслоняющая выход фигура угрожающе нависла над инженером. — Сначала мой лучший старший механик Кузнецов внезапно ловит «клаустрофобию» и огромным гаечным ключом в мелкие щепки разносит единственную на борту рубку связи. А всего через час после этого мой главный инженер, надежный человек с пятнадцатилетним стажем, который с закрытыми глазами может перебрать атомный реактор, вдруг «совершенно случайно» устраивает короткое замыкание. И сжигает контур питания кислородных фильтров.

Елена почувствовала, как по её взмокшей спине, прямо под плотной тканью комбинезона, пробежал неприятный, липкий, обжигающий холодок. Она почти физически, отчетливо услышала, как в воспаленном, измученном мозгу капитана со щелчком переключился невидимый тумблер. Семя подозрения, посеянное катастрофой и щедро, методично политое токсичным воздухом Доктора Токарева, дало свои первые, ядовитые и цепкие всходы.

— Вы... вы что, подозреваете меня? Меня — в саботаже?! — её голос от возмущения и обиды сорвался на хриплый шепот. — Алексей Николаевич, вы в своем уме?! Я точно так же заперта в этой проклятой бочке, как и вы! Я пыталась нас спасти, я рисковала собой!

— Спасти? — Данилов горько, сухо, без малейшей тени улыбки усмехнулся. Эта усмешка была похожа на оскал. — А мне вот Димыч, перед тем, как Доктор его вырубил, сказал кое-что очень интересное. Он кричал, что нас здесь убивают. Что кто-то делает это специально, своими руками. Я тогда, дурак, решил, что он просто окончательно спятил от страха. Но теперь я стою здесь, смотрю на этот дотла сожженный тобой щиток, смотрю на твои бегающие, испуганные глаза, Лена... И начинаю думать, что в бреду сумасшедшего иногда скрывается гораздо больше правды, чем в красивых, гладких рапортах здоровых.

— Он кричал про Доктора! Не про меня! Он смотрел на Токарева! — Елена в отчаянии сделала неверный шаг к нему, желая оправдаться, но Данилов жестко выставил вперед свободную левую руку, уперев её в грудь Елены, останавливая её продвижение.

— Доктор Андрей Сергеевич — единственный человек на этом проклятом борту, кто делает свое прямое дело, не ломая при этом станцию! — яростно рявкнул Данилов, и эхо его голоса ударило по барабанным перепонкам. — Он вытащил меня с того света после удара головой. Он профессионально и быстро купировал истерику обезумевшего механика, когда тот чуть не пробил переборку. А что делаешь ты, инженер? Ты врешь мне, Громова!