Евгений Вольф – Толща (страница 14)

По жесткому штатному расписанию аварийных протоколов Института, после экстренного сброса реактора и перехода станции на резервные химические батареи, основная система связи обесточивалась первой ради экономии энергии жизнеобеспечения. Армированный кабель-трос, по которому шел стабильный оптоволоконный сигнал на спасательное судно «Академик Страхов», был физически оборван. Любая инженерная логика кричала о том, что связи с поверхностью нет и быть не может в принципе. Ни радио, ни спутник не работают под водой на такой глубине. Но мозг Димыча сейчас находился в абсолютной «слепой зоне». Он наотрез отказывался принимать сухие математические факты. Он истово, по-религиозному верил, что если он доберется до резервных гидроакустических модемов системы «Штиль-М», если он голыми руками перемкнет контакты напрямую на свинцовые батареи аварийного освещения, он сможет пробить эту десятикилометровую толщу воды и докричаться до своих.

Он крался по узким коридорам, как затравленное, загнанное в угол животное, болезненно шарахаясь от каждой пульсирующей тени, которую отбрасывали трубы вентиляции. Он миновал закрытые гермодвери офицерских кают, старательно, вжимаясь всем телом в противоположную стену, обходя стороной белый пластик медицинского блока. Ему казалось, что из каждого темного угла за ним пристально, не мигая следят. Что сама огромная станция смотрит на него тысячами невидимых глаз, как сытый хищник на забившуюся в угол мышь, играя с ним перед тем, как окончательно сожрать.

Тяжелая переборка в радиорубку оказалась не заперта. Димыч ввалился внутрь и первым делом, навалившись всем весом, наощупь заблокировал её за собой, с силой повернув тяжелый механический фиксатор кремальеры с внутренней стороны. Здесь было еще темнее, чем в коридоре. Вдоль стен высились черные, безмолвные монолиты серверных стоек и массивных коммуникационных панелей. На столах тускло, как мертвые рыбьи глаза, поблескивали пустые экраны осциллографов и спектрометров. Воздух здесь был особенно спертым — пахло старой высохшей изоляцией, остывшим текстолитом и тонкой ноткой озона, оставшейся после короткого замыкания во время аварии.

Механик бросился к главному пульту управления резервной гидроакустикой. Его пальцы, привыкшие чувствовать каждый микрон зазоров в турбинах, сейчас были крючковатыми и деревянными. Он лихорадочно щелкал тумблерами, до хруста крутил ребристые верньеры настройки частот, рвал на себя тяжелые эбонитовые рычаги подачи питания от аккумуляторных модулей. Ничего. Мертвый серый пластик и холодное, равнодушное железо. Ни одна зеленая лампочка не мигнула во мраке, ни один динамик не издал даже жалкого, обнадеживающего шипения статического электричества.

— Давай же... Давай! Работай, железная тварь! — отчаянно хрипел Димыч, в кровь сдирая ногти о тугие, обесточенные переключатели. — Нас здесь раздавит! Нам нечем дышать! Дай мне ток!

Он схватил с пульта тяжелые студийные наушники с мягким кожаным оголовьем, грубо напялил их на голову, не обращая внимания на боль в смятых ушах, и впился безумным, полным надежды взглядом в мертвый, серый экран цифрового гидрофона.

— «Страхов», ответьте! Это «Мирный-12»! У нас критическая авария! Произошел обрыв троса! Мы задыхаемся! Данилов ранен! Токарев... Токарев травит нас! Прием! Ответьте, мать вашу, ответьте! — истошно кричал он прямо в сетку микрофона гарнитуры, брызгая слюной на пульт.

Но в наушниках стояла лишь идеальная, абсолютная, ледяная вакуумная пустота. Это было во сто крат хуже, чем любой белый шум помех или треск статического электричества. Эта пустота была физически осязаемой. Она издевательски смеялась над ним. Она холодно, безразлично констатировала тот факт, что они уже вычеркнуты из списков живых. Закопаны заживо в самом глубоком, самом дорогом в мире стальном гробу.

И в этот самый момент натянутая до звенящего предела тонкая нить рассудка Дмитрия Петровича Кузнецова лопнула окончательно, издав беззвучный, но разрушительный звон в его голове.

Слепая, бессильная ярость, черная, горячая и липкая, мгновенно затопила его сознание, вытеснив страх. Если это дорогостоящее, высокотехнологичное оборудование мертво, если оно отказывается выполнять свою единственную функцию и спасать его жизнь, значит, оно должно быть стерто в порошок. Это была извращенная, кривая логика сумасшедшего: разрушить свою клетку изнутри, нанести ей максимальный урон, чтобы доказать самому себе, что ты еще жив и способен влиять на материальный мир.

Его безумный, мечущийся взгляд проскользил по рубке и упал на тяжелый, полуметровый стальной пожарный ключ, забытый кем-то из матросов у основания коммуникационной стойки после последней проверки давления в огнетушителях. Димыч сорвал с головы бесполезные наушники, с силой швырнул их на рифленую палубу и схватил ключ обеими руками. Тяжелая, холодная сталь легла в мозолистые ладони с приятной, хищной уверенностью. Оружие. У него наконец-то появилось оружие против этого мертвого железа.

С диким, нечленораздельным первобытным ревом, разорвавшим тишину станции, он высоко взмахнул ключом и обрушил его прямо в центр главного монитора гидроакустической рубки. Толстое каленое стекло взорвалось ослепительным фонтаном острых брызг, больно ударив его по лицу.

— Никто нас не слышит! Никто за нами не придет! Вы все врете! Токарев врет! — орал механик срываясь на визг, нанося удар за ударом.

Тяжелый стальной ключ со страшным, сочным хрустом врезался в пластиковую лицевую панель гидроакустического модема, сминая ударопрочный корпус и кроша в мелкую пыль тонкие, беззащитные зеленые платы процессоров. Искры остаточного напряжения, скопившегося в системах, брызнули из порванных конденсаторов, осветив искаженное лицо инженера. Димыч методично, с пугающим, ритмичным упорством машины крушил всё, до чего только мог дотянуться. Он бил по резервным рациям гражданского диапазона, корежил дорогие тумблеры, срывал со стен целые пучки толстых оптоволоконных кабелей, словно голыми руками вырывал теплые кишки у своего злейшего, ненавистного врага. Он мстил станции за то, что она стала его склепом. Оглушительный грохот бьющегося стекла, ломающегося пластика и рвущегося металла многократно усиливался в тесном, глухо изолированном помещении, полностью заглушая его собственное судорожное, астматическое дыхание.

Внезапно тяжелая дверь радиорубки глухо содрогнулась от мощного удара снаружи. Кто-то с огромной силой дернул металлическую ручку, но механический фиксатор кремальеры, намертво закрытый Димычем, надежно выдержал.

— Кузнецов! Открой дверь немедленно! Это приказ командира! — сквозь толстый слой титана и звукопоглощающей обшивки донесся приглушенный, но полный командирской, жесткой военной ярости голос Алексея Данилова.

Димыч замер на секунду, опустив ключ, тяжело, со свистом переводя дух. По его серому, осунувшемуся лицу градом катился пот, смешанный с мелкой стеклянной пылью и кровью из множества мелких царапин. Правая рука обильно кровоточила от глубокого пореза — он даже не заметил, как распорол запястье об острый край разбитого монитора. Он затравленно обернулся к запертой двери, намертво, до судорог в пальцах сжимая в побелевших кулаках изувеченный, перепачканный в крови и технической смазке пожарный ключ.

— Уйди, Леша! — истерично, сорванным, совершенно чужим голосом закричал он в ответ. — Нам конец! Мы все тут сгнием на дне! Я не хочу ждать, пока эта тварь из четвертого отсека откроет дверь и сожрет нас по одному! Мы покойники!

Дверь содрогнулась снова. На этот раз удар был такой сокрушительной силы, что массивные, приваренные к переборке петли жалобно, протяжно заскрипели. Данилов, несмотря на свою недавнюю травму ноги и тяжелую контузию, обладал чудовищной, медвежьей физической силой, а впрыснутый в кровь адреналин удваивал её. Третий удар, нанесенный, судя по гулкому звуку, чем-то исключительно тяжелым — скорее всего, снятым со стены коридора тяжелым углекислотным баллоном огнетушителя — с резким металлическим лязгом выбил заклинивший фиксатор. Замок не выдержал.

Дверь с оглушительным грохотом распахнулась настежь, больно ударившись о внутреннюю переборку. В проеме стоял Данилов. В пульсирующем кроваво-красном аварийном свете его перекошенное от гнева, покрытое щетиной и грязью невыспавшееся лицо выглядело как маска мстительного божества, явившегося вершить суд. За его широкой, закрывающей весь дверной проем спиной, в глубокой тени коридора, маячила высокая, абсолютно спокойная, неподвижная фигура Доктора Токарева в безупречно белом, накрахмаленном медицинском халате.

Капитан тяжело переступил через комингс, сделал шаг внутрь и быстро, цепко, по-военному оценил масштаб разрушений. Радиорубка была превращена в высокотехнологичную, искрящую, мертвую свалку. Единственный, пусть даже чисто теоретический, призрачный шанс на восстановление связи с поверхностью был только что методично и безвозвратно уничтожен руками его собственного, когда-то самого надежного и лучшего механика.

— Что ты наделал, дурак?! — прорычал Данилов, и в его севшем голосе смешались слепая ярость и глубокое, черное отчаяние командира, теряющего контроль над кораблем. — Ты своими руками угробил резервный контур! Ты лишил нас шанса!