Евгений Вольф – Маятник эпох (страница 8)

– В круг! – заорал Рахотеп, срывая голос. – Спина к спине! Колите лошадей!

Остатки отряда – человек двадцать из полусотни – сбились в кучу вокруг обломков повозок. Это уже не был строй. Это была стая загнанных волков.

Хетты спешивались. Их колесницы не могли маневрировать на холме, заваленном трупами. Они шли в рукопашную.

На Рахотепа надвигались двое. Один с коротким мечом, другой с длинным копьем.

– Стань камнем, – прорычал он.

Он шагнул навстречу копейщику. Резкий выпад. Бронзовый наконечник звякнул о край щита, скользнул в сторону. Рахотеп, используя инерцию врага, сделал шаг вперед и рубанул хопешем.

Изогнутое лезвие, заточенное как бритва, вошло в незащищенное плечо хетта, перерубая ключицу. Фонтан крови брызнул в лицо, горячий и соленый.

Второй враг замешкался. Этого мгновения хватило. Рахотеп ударил его кромкой щита в лицо, чувствуя, как ломается хрящ носа, и добил ударом рукояти в висок.

Убивать было… работой. Тяжелой, грязной работой.

Здесь не было красоты, о которой пели писцы в храмах. Здесь воняло дерьмом, вывалившимся из распоротых животов, и мочой. Бронза гнулась. Дерево трещало. Люди выли, как звери.

– Справа! – крикнул Менна.

Рахотеп развернулся. Огромный хетт в чешуйчатом панцире теснил молодого египтянина. Египтянин, потеряв оружие, пятился, закрываясь руками.

Рахотеп метнул свой кинжал. Бронза вошла хетту под колено. Тот рухнул, как подкошенная башня.

Бой рассыпался на десятки дуэлей. Они дрались не за победу. Они дрались за то, чтобы прожить еще один вздох.

Пыль осела на лицах маской из красной глины – пота, песка и крови.

2. Выбор обреченных

Через вечность – или через десять минут – натиск ослаб.

Хетты отхлынули, оставляя на склонах холма груды тел. Они поняли, что взять эту высоту с наскока, не потеряв еще больше людей, не выйдет. Им проще было обойти её или расстрелять защитников из луков.

Рахотеп оперся о борт разбитой колесницы, тяжело дыша. Легкие горели огнем. Сердце колотилось так, что казалось, ребра сейчас треснут.

Он огляделся.

Их осталось мало. Семь? Восемь?

Большинство были ранены. Кто-то перевязывал глубокий порез на бедре обрывком туники. Кто-то просто сидел, тупо глядя в одну точку и раскачиваясь.

Менна был жив. Он сидел на земле, вытирая окровавленные руки о песок. Его лук был сломан, но на поясе висел тот самый трофейный кинжал.

– Ты как? – спросил Рахотеп, сплевывая вязкую слюну.

– Я убил троих, – тихо сказал Менна. Его глаза были огромными и темными. – Рахотеп, я убил троих человек. У одного из них была золотая серьга. Как у моей сестры.

Рахотеп положил руку ему на плечо. Ладонь скользнула по мокрой от пота коже.

– Ты не убил людей, Менна. Ты убил смерть, которая пришла за тобой. Пей.

Он протянул ему почти пустой бурдюк.

Они посмотрели вниз, в долину. И то, что они увидели, было страшнее, чем бой на холме.

Дивизия Амона была рассеяна. Хетты контролировали поле. Их колесницы кружили, как акулы, добивая выживших.

Но далеко на севере, у излучины реки, что-то происходило.

Там, прижатая к воде, стояла гвардия Фараона.

Золотая точка колесницы Рамзеса была все еще там. Она не бежала. Вокруг нее сомкнулось плотное кольцо щитов шерданов. Фараон, похоже, смог собрать вокруг себя ядро армии.

– Он жив, – прошептал Менна. – Великий Дом жив.

Рахотеп прищурился. Он был стратегом, а не просто рубакой. Он видел поле битвы целиком.

Хетты совершили ошибку. Они увлеклись грабежом лагеря и добиванием бегущих. Они потеряли темп.

Армия Муваталли завязла. Если Рамзес продержится еще час… Если подойдет дивизия Птаха…

Но хетты тоже это видели.

Рахотеп заметил движение на дальнем фланге врага. Крупный отряд пехоты и колесниц – свежий резерв – отделялся от основных сил. Они не шли к реке.

Они шли к ущелью.

Рахотеп похолодел.

Ущелье за их спиной было единственным путем, по которому могла прийти помощь. Дивизия Птаха, если она спешила, должна была выйти именно оттуда.

Если хетты займут ущелье, они запрут помощь в горах. И тогда Рамзес, прижатый к реке, обречен.

– Смотри, – Рахотеп указал хопешем на движущуюся колонну врага.

– Они идут в обход, – понял Менна. – Хотят закупорить бутылку.

– Если они займут ущелье, Фараон умрет. И Египет падет.

Рахотеп посмотрел на своих людей. Восемь измотанных, раненых, перепуганных солдат.

Против сотни свежих хеттов.

Разум кричал: «Беги! Спрячься среди трупов! Ночью уползешь к реке!».

Это был голос выживания. Голос, который звучал в головах всех живых существ миллионы лет.

Но Рахотеп вспомнил момент, когда точил меч.

«Острое. Значит, я жив».

А зачем ты жив, меджай? Чтобы прятаться в куче мертвецов?

– Вставайте! – его голос прозвучал неожиданно громко.

Солдаты подняли головы.

– Мы не можем здесь сидеть. Нас расстреляют из луков, как куропаток.

– И куда нам идти? – спросил старый шердан, зажимающий рану на боку. – Вниз, к смерти?

– Нет, – Рахотеп указал на ущелье. – Туда. Мы должны опередить их. Мы должны стать в проходе.

– Ты безумен, – прошептал шердан. – Нас восемь человек. Их сотня.

– Ущелье узкое, – жестко ответил Рахотеп. – Там не пройдут колесницы. Только пехота. И только по двое в ряд. Мы можем их задержать.

– Зачем? – крикнул кто-то из молодых. – Чтобы сдохнуть на час позже?

– Чтобы дать время Птаху, – Рахотеп подошел к солдату вплотную. – Или Рамзесу. Я не знаю. Но если мы не закроем этот проход, завтра твои дети в Мемфисе станут рабами хеттов. Ты этого хочешь?

Тишина повисла над холмом. Только стоны раненых и жужжание мух.

Менна встал первым. Он поднял с земли щит убитого товарища.

– Я пойду, – сказал он просто. – Я не хочу, чтобы моя сестра носила ошейник. И… мне надоело бояться.